Документ был датирован апрелем того года, словно его составили до начала войны. Кроме того, покупателем был сам капитан Дегрела. Таким образом, речь шла не о реквизиции; гостиница будет собственностью не армии, а частного субъекта: Карлоса Дегрелы Вильябасо. «Если бы я был в Канаде, я бы не поставил свою подпись под этим контрактом, – сказал дон Педро. – Но я понимаю, что здесь особая ситуация, и если нужно подписать, я подпишу». Он положил шляпу на стол и взял авторучку, которую протянул ему молодой фалангист. «В любом случае, принимая во внимание необычность случая, я хочу сделать вам предложение, – добавил дон Педро. – Я передам гостиницу вам в. руки, не получив взамен ни одной монеты, это будет мой дар. Помимо этого, я мог бы сделать некий материальный вклад. Если вы не возражаете, разумеется». Было совершенно очевидно, и чтобы увидеть это, не нужно было даже фонаря: если он желает уравновесить груз смерти и остаться в живых, он должен положить на другую чашу весов все, что только может.
Военный поднес руку к щеке и потер ее, словно желая удостовериться, насколько выросла у него щетина. Он не знал, как расценивать то, что только что услышал. «У меня есть определенная сумма денег в зарубежных банках, – пояснил дон Педро. – В долларах, франках и фунтах стерлингов. Если вы позволите мне уехать во Францию, я направлю часть своего состояния на нужды вашей революции. Но разумеется, для этого мне нужна помощь. Сделайте мне пропуск и переправьте меня по ту сторону границы. Я исполню свое слово». Капитан колебался. «Каково ваше мнение?» – спросил он у Берлино. «О какой сумме идет речь?» – спросил тот. «Десять тысяч долларов». Берлино сделал паузу, чтобы произвести расчеты. «Это много!» – с удивлением воскликнул он затем. Это было больше, чем могла бы заработать его невеста, работая кондитершей, за всю свою жизнь. Он обратился к капитану: «Если вы не возражаете, я сам могу отвезти его во Францию». – «Посмотрим. Я должен все обдумать. Как бы то ни было, пусть подписывает контракт». Капитан поднялся из-за стола. «Когда закончите, отведите дона Педро в его комнату, – приказал он дону Хайме. – А затем извольте отыскать свой пистолет. Не вздумайте пойти спать, пока его не найдете. Для человека, занимающего командную должность, совершить подобную оплошность – бесчестье». Дон Хайме стоял как истукан, пока капитан не зашел в кафе. «Ставьте подпись здесь! И здесь!» – приказал Берлино дону Педро.
В его комнате все было перевернуто вверх дном, вся одежда из шкафов валялась на полу. Не задерживаясь, дон Педро направился в ванную комнату, ища в ней убежище; он увидел трещину в зеркале, а весы лежали опрокинутые в углу, словно кто-то отбросил их туда пинком, но что касается остального, то куски мыла лежали на своем месте, так же как соли и шампуни, которые он обычно привозил из Биаррица. Он открыл кран: вода текла как всегда.
Прежде чем принять ванну, он перевернул весы и встал на них: аппарат показывал 115,3 кг. Самый низкий для него за многие годы вес. Почти на два килограмма меньше, чем утром. Тогда он вспомнил, что целый день ничего не ел, и подумал, что надо бы позаботиться о какой-нибудь еде. Тем не менее еще сильнее, чем голод, он испытывал желание курить; он принялся рыться в своей комнате и, когда ему удалось обнаружить не только пачку печенья, но и портсигар, где он хранил свои сигары, он подумал, что сей маленький успех можно рассматривать как доброе предзнаменование, и влез в ванну уже в лучшем расположении духа.
Полчаса спустя он стоял у окна, куря сигару. Ночь была светлой, луна светила ярко, и тени солдат, бродивших в окрестностях гостиницы, были отчетливо видны. Но все было погружено в тишину, и казалось, что даже автомобили, припаркованные на смотровой площадке, удалились на отдых. Дон Педро обратил внимание на свой «мерседес» бежево-коричневого цвета, и ему стало горько оттого, что его арестовали. Затем, дабы избавиться от этого чувства, он обратил взгляд на долину Обабы.
«Испиваю долину взором», – услышал он внутри себя. Это был голос учителя Бернардино. Этот его друг написал стихотворение, начинавшееся следующим образом: «Испиваю долину взором на закате золотистого летнего дня, но жажда моя неутолима…» Что с ним произошло? А с Маурисио? «Горы и холмы, и эти белые домики, напоминающие нам издалека разбредшуюся отару…» Удалось ли им скрыться? Были ли они в эти роковые часы более благоразумны, чем он? Маурисио не слишком сильно его беспокоил, он человек в возрасте, очень основательный; а вот Бернардино, несмотря на весь свой ум, был совершенно беззащитным. Даже в повседневной жизни он все время попадал в нелепое положение: его ученики постоянно отпускали в его адрес грубые шутки, пользуясь его полной неспособностью кого-либо наказать. А если он был таким даже в обычной жизни, то как же ему ухитриться выйти из положения теперь, когда убийцы хозяйничают здесь в свое удовольствие? Agnus Dei! [14] Словно агнец среди волков.