Между тем мама не дала мне впасть в меланхолию. Заворковала, засветилась. Достала из сундука, который я до сих пор не замечал, одежду и стала одевать меня, при этом поглаживая, целуя в макушку и спрашивая:
— Что Ваня хочет на завтрак?
А я чувствовал себя куклой беспомощной, слегка нервничал и неожиданно млел от такого к себе отношения.
При этом отметил, что меня теперь, похоже, зовут Иван и попал я, судя по всему, в прошлое. По крайней мере одежда мамы да и моя тоже на это намекала. Интересно было бы сразу узнать, в какое время угодил, но на самом деле больше меня волновал другой вопрос. Моё поведение и реакции тела. Умом ведь я взрослый мужик, а ничего не могу поделать с этими самыми реакциями. Стоит маме чуть приласкать, пощекотать или даже просто погладить, как начинаю таять, словно мороженное на жаре. Счастливо смеюсь, с удовольствием лезу обниматься и вообще веду себя беззаботно — как дите несмышленое. При этом все ведь осознаю, мыслю ясно и по-взрослому, а поделать ничего не могу. Жесть какая-то.
Все игривое настроение мгновенно исчезло, когда в спальне возник дед. Тело непроизвольно напряглось, да и мама перестала ворковать.
«Во как. Что-то тут не так все радужно, как казалось».
И вошедший дед, как будто подтверждая мелькнувшую мысль, произнес:
— Елизавета, хватит тетешкаться с мальцом. Испортишь парня своими нежностями. Давай, корми его завтраком, а то мы и так опаздываем. Скоро люди в поле выйдут, а мне надо объяснить им, с чего начинать.
— Ну так и ехали бы сами, зачем Ваню с собой тащить?
— Не начинай, я тебе тысячу раз уже говорил, что парня надо с детства приучать к ведению хозяйства. Вырастет бесхребетник и будешь потом локти кусать.
— Да какая учёба в пять лет? Маленький он ещё во взрослые игры играть.
— Не перечь мне! Была бы дочка, я и слова не сказал бы, а пацана надо с колыбели воспитывать.
Я наблюдал за этой пикировкой, не скрывая изумления. Старик, похоже, правда рехнулся. Я ещё понял бы, начни он настаивать на какой-нибудь физкультуре, но учиться ведению хозяйства в пять лет — это, как по мне, клиника.
Понимала это, похоже, и мама, но почему-то отстоять свою точку зрения не смогла. Поэтому после завтрака, который, как это банально ни прозвучит, для меня состоял из молочной каши, похоже, пшеничной, я попал во власть вредного старика.
Кстати сказать, во время завтрака выяснилась ещё одна интересная подробность. Похоже, семья в которой мне повезло переродиться, находится не в самом низу социальной лестницы. Такой вывод я сделал, потому что во время застолья нам прислуживали сразу две молодые девушки, которые были одеты в одинаковые платья и старались вести себя ниже травы тише воды.
Да и дом, в котором мы живём, вызывает определённые мысли. Обследовать его у меня пока не получилось, но и того, что я увидел, достаточно, чтобы понять: он немаленький и принадлежит далеко не бедным людям.
Но это ладно. После трапезы дед, взяв меня за руку, стремительным широким шагом направился на улицу.
При этом на меня он, казалось, совершенно не обращал внимания, и ему было пофиг, успеваю я за ним или нет. Из-за этого мне пришлось бежать и на выходе из дома я только чудом не влетел лобешником в дверной косяк. Надо ли говорить, что мне такое отношение ой как не понравилось. Но сделать-то я ничего не мог, поэтому пока пришлось смириться и идти, куда ведут.
Целый день я изображал хвостик, следуя за этим дедом, и, надо сказать, возненавидел я его за этот день всей душой.
Не могу с уверенностью сказать, чего хочет добиться старик, но скорее всего пытается сломать ребёнка, внушить чувство ужаса к себе и сделать послушной игрушкой. За малейшую провинность, к числу которых относилось любое промедление в выполнении команд старика, следовало наказание в виде удара хворостиной. Уже ближе к обеду я просто не мог сидеть на избитой заднице, и мне со страшной силой хотелось прирезать этого деспота. Весь день мы с ним носились на пролётке по немаленькому поместью, и не проходило часа, чтобы я не отхватил хлесткий удар по заднице хворостиной, которая, казалось, приросла к руке старика.
Этот урод настолько меня измотал, что в голове у меня кроме мысли «ну нафиг такое воспитание» ничего другого не появлялось.
Что говорить, если в памяти не особо отложилось, что я увидел за день в поместье. К вечеру у меня не осталось сил не то что нормально поужинать, я даже не смог рассказать маме об этих издевательствах. Вырубился, кажется, ещё за столом.