— Вам не кажется, что следует ходить несколько осторожнее?
— Извините, — тут же с готовностью к тому, что хотел услышать от него собеседник, произнёс Андерсен, — но только что по распоряжению короля я принят в гимназию Слагельсе!
— Вот как? Но, кажется, король не здесь живёт.
— Конечно, не здесь, — с уверенностью и доброжелательностью простолюдина объяснил Андерсен, — король передал своё желание через господина Коллина!
— Вот как? — Прохожий улыбнулся. — Значит, у вас сегодня праздник.
— Да!
— Вам следует запомнить этот день.
— Я его уже запомнил.
— И кем же вы хотите стать?
— Шекспиром!
— И только? — пошутил незнакомец.
— Мне этого достаточно!
Прохожий искренне рассмеялся. На открытом и некрасивом лице того, кто только что столкнулся с ним своим угловатым телом подростка, было столько счастья, что он поневоле захотел быть обладателем хотя бы частички этого наслаждения жизнью.
— Как вас зовут?
— Моё имя Ганс Христиан Андерсен. Я драматург.
— Прекрасно. Ганс Христиан Андерсен — так, кажется?
— Да, так.
— Позвольте вам дать совет?
— Пожалуйста.
— Постарайтесь стать Андерсеном. И тогда Шекспир вам станет не страшен.
— Почему я должен его бояться?
— Причина проста: что делать тому, кто захочет быть похожим на вас, Ганса Христиана Андерсена, — ему тоже посоветуете стать Шекспиром?
Выходец из Оденсе задумался.
— Пожалуй, вы правы, — произнёс он.
— Если вы согласны с этим, молодой Шекспир, то позвольте угостить вас праздничным обедом.
— Спасибо, я сыт... — растерялся Андерсен, не зная, как поступить, — принимать ли приглашение от незнакомца? Но голод и лучший его представитель — желудок приняли приглашение копенгагенца раньше, чем лицо...
— Я согласен.
— И правильно, — констатировал богатый незнакомец, которого теперь заинтересовал этот увалень. — Чем чаще вас будут угощать, тем тоньше вы будете. — И тут же первым рассмеялся своей странной шутке...
Но всё же Андерсен ещё раз побывал у Коллина. Он пришёл поблагодарить его.
— Пишите мне откровенно о своих нуждах и о том, как пойдёт ученье!
На этот раз Йонас Коллин был ласков и добросердечен.
— Какое счастье вам привалило, Андерсен, — то и дело сообщали ему знакомые.
— Не каждому сыну прачки удаётся учиться на королевские деньги, — сказали ему в одном доме.
— А на что тогда нужны королевские деньги? — спросил ребёнок в доме Эрстедов, и все присутствующие рассмеялись этой философской фразе...
— Когда-нибудь и ваши книги, дорогой Андерсен, будут стоять на моих полках, — твёрдо сказал Эрстед. — Только учитесь, учитесь, учитесь...
Но в его словах не было наставлений, и потому пока неудачливый драматург им искренне верил...
Нужно знать, что представлял для датчан театр. Это было по тем временам важнейшее из искусств. В театре, где было тихо и светло, люди приобщались к другому миру, не миру искусства, а просто к другому миру. Театр был праздником среди пошлых будней, он был как цветок среди песка, как дерево посреди поля. К театру тянулись все, он был поистине демократичен. Пьесы обсуждались. Над судьбами героев и героинь плакали. Они входили без стука в каждый датский дом, и их впускали. Может быть, один из синонимов слова «датчанин» — «любящий театр».
Андерсену когда-то обещали напечатать его трагедию, которую он считал если не лучшей в мире — иначе зачем публиковать? — то на уровне Шекспира. К тому же маленький рассказ «Привидение на могиле Пальматока» просился в книгу. Нужно было собрать подписчиков.
— Прощайте, Андерсен, начинается новая пытка вашей жизни, гимназия, вы уезжаете в прекрасном расположении духа, и мы не смеем потревожить вашего настроения. Эй, кучер, трогай, пора...
Из окна дилижанса так приятно смотреть на подданных короля, который дал вам стипендию. Подданные смотрят на окна так, будто знают: за ними тот самый Андерсен...
— Какой — тот?
— Ну тот самый, которому король дал стипендию, возвысившую его над всеми гимназистами его родного Оденсе.