«Дома в поселке, — думал он, — за день вырастают на целый этаж, и никто тут не выматывается так, как я. А я копаюсь на своей земле, как человек каменного века, и за три месяца только и есть у меня, что подвал».
Стены, внешней отделкой которых занимался Франц, были сделаны из бетона в опалубке. Францу больше нравилось строительство из сборных элементов, с которым он впервые познакомился в Вене. С тех пор как Франц заложил свой дом, он не мог смотреть на монтажников, орудовавших сборными элементами, чтобы не думать о своих «сборных элементах», как он с горечью называл купленный им старый кирпич, оставшийся от снесенных домов; с него еще приходилось, прежде чем снова пустить в ход, молотком сколачивать старый раствор — работенка не из легких.
После того как в августе они с Эрной целое воскресенье чистили кирпич, Франц заявил, что вся эта затея со строительством дома представляется ему кошмарной глупостью.
— Раньше надо было думать, — обрезала Эрна. — Если ты только сейчас сообразил, что не хочешь строиться, то, пожалуй, поздновато.
За лето Эрна очень изменилась. Она почти перестала смеяться, но Франца это не волновало, он и сам со всеми своими заботами забыл, когда последний раз смеялся. Она стала упрямой, и поначалу это его сердило. Но потом он понял, что ее упрямство — самозащита против непосильной нагрузки: работа в магазине, строительство дома и беременность. Поэтому он больше не перечил ей.
Изредка он вспоминал последнюю троицу и как все было у них с Эрной хорошо. В свои двадцать лет он вспоминал об этом, как сорокалетний вспоминает о событиях юности, — такими далекими казались ему те дни.
Он сожалел, что Эрну сейчас никак не расшевелить, а значит, не с кем ему строить воздушные замки; воздушные замки, которые через несколько лет могли бы стать явью. Как только дом будет готов, у него появится время на учебу, и прежде всего он воспользуется теми возможностями, о которых ему рассказывал Бенда. А там дальше видно будет. И в конце концов, есть ведь еще учитель Штадлер из Маттерсбургского профессионального училища, который тоже наверняка даст ему добрый совет.
На одного Бенду Франц не хотел полагаться. Он стал относиться к Бенде хуже, чем в первое время. Это получилось как-то само собой. Каждый из них был занят своим делом. Разница лишь в том, что дела Бенды интересовали и других рабочих, тогда как заботы Франца мало кого касались.
Франц сознавал свое бессилие. Раньше он, например, обращал внимание своих товарищей на то, как грейдер засыпает щебнем — кубометр за кубометром — размытые колеи на дороге, чтобы не застревали грузовики.
— С этим щебнем, который тут пропадает, я мог бы половину подвала забетонировать, — говорил Франц.
— А что толку шоферу грузовика от твоего подвала, если он тут забуксует, — возражали ему.
Франц изо всех сил старался быть таким, как прежде. Это ему не удавалось, и он хотел, чтобы другие по крайней мере понимали его. Чтобы хоть Бенда понимал.
Как-то в августе, когда он вместе с Эрной и своим отцом сколачивал из старых досок опалубку для лестницы в подвал, Франц надумал поговорить с Бендой, как бывало прежде, излить бригадиру душу.
Но в понедельник Бенды на работе не было.
— Он в отпуске, — сказал один из каменщиков.
— И он никого не предупредил?
— А чего тут предупреждать? Он каждый год в это время уходит в отпуск.
— Зато всегда присылает открытку, — вставил другой.
— Он уехал?
— Улетел, — сказал каменщик, — в Болгарию.
— Улетел, — повторил Франц. И подумал: «Можно было хоть словечко сказать, если уж в такую даль отправляешься».
В последующие недели Франц больше держался Хайниша, шофера автобуса. Он частенько садился на сиденье рядом с шофером, обычно пустовавшее. Почти все рабочие по дороге на работу спали. А клевать носом на переднем сиденье, у самого ветрового стекла, нежелательно.
Хайниш был человек словоохотливый, его очень устраивало, если рядом есть кто-то, с кем можно почесать язык. Франц, однако, отнюдь не был идеальным собеседником — мало сплетен знал. Казалось, его по-прежнему больше всего интересует история с листовками. Говорил же он в основном о доме и предстоящем процессе.
Франца удивляло, почему Хайниш, который тоже строит одноквартирный дом, никогда не выглядит измученным. Однажды он спросил его об этом.
— Знаешь, — ответил Хайниш, — я всегда делаю только то, что легко. Ведь у меня есть квартира. Там, правда, тесновато, с нами живет еще моя дочь с мужем, но, пока они не завели ребенка, терпимо.