18 февраля умер Николай I. Ходили слухи, что царь принял яд: не мог перенести позора приближающейся катастрофы.
Между тем храбрые севастопольцы не собирались сдаваться. Не только береговые отряды наносили удары по врагу. Когда ещё не весь флот был затоплен, два корабля — «Владимир» и «Херсонес» атаковали железные винтовые пароходы англичан, спрятанные в бухтах Камышовой и Песчаной.
Из рапорта вице–адмирала Нахимова:
«Молодецкая вылазка наших пароходов напомнила неприятелям, что суда наши, хотя разоружены, но по первому приказу закипят жизнью, что, метко стре¬ляя на бастионах, мы не отвыкли от стрельбы накачке, что, составляя стройные батальоны для защиты Севастополя, мы ждём только случая показать, как твёрдо помним уроки покойного адмирала Лазарева, и что каждый из нас жаждет доказать, как государь справедлив, почтив память Корнилова».
27 марта Павел Степанович Нахимов был произведён в полные адмиралы.
В этот же день произошли события, круто изменившие жизнь нашего Николки.
Густые чёрные тучи, не успев рассеяться за ночь, висят над городом. Бастионы задохнулись от гари, оглохли от разрывов.
С утра завалило насыпь у четвёртого и пятого орудий. Второй час матросы тщетно пытаются восстановить укрепление. Французы, видно, пристрелялись: прямые попадания вновь и вновь разрушают вал. Но оставить брешь нельзя — с минуты на минуту ожидается штурм.
Забудский подозвал Николку и что-то прокричал ему на ухо. Вестовой, выслушав указание, помчался s глубь бастиона. Командир дистанции натянул потуже фуражку, подошёл к работающим:
— Послано за сапёрами. Не унывай, братцы!
В трёх метрах от них плюхнулось ядро. На головы посыпались щепки и горячие комья земли.
Все быстро вскочили. Не поднялся лишь один мат¬рос. Его перевернули на спину.
— Кончен, — сказал лейтенант, — вот ещё прибыль…
Матроса унесли за блиндаж. Там у стены горела свеча. Маленький образок сонно и равнодушно смотрел на убитых, лежавших в ряд под грязными рваными шинелями. Их никто ке отпевал.
Мимо прокатили полевую пушку. Орудие тащил расчёт — лошадь убило ещё на въезде к бастиону.
К артиллеристам подбежал Иван Нода.
— Сюда! — Нода указал на центр батареи.
— Есть приказание доставить лейтенанту Забудскому! — послышалось в ответ.
Иван обернулся и увидел молоденького прапорщика — лет шестнадцати, сопровождавшего орудие.
— А тут и есть владения их благородия!
У прапорщика покраснели кончики ушей. Стараясь говорить голосом погрубее, он велел расчёту вкатывать пушку. Нода приналёг тоже, и орудие двинулось к полуобрушенному валу.
То тут, то там лопались бомбы. Трещали, взрываясь, картечные гранаты. Нода успел заметить, что у второго орудия кого-то укладывают на носилки: «Неужели Тимофей?» Но в ту же минуту лицо Пищенко–старшего показалось в прорехе белого порохового облака, и барабанщик обрадованно закричал:
— Тимофей! Подуй на дым: усов твоих рыжих не разгляжу!
Тот что-то прокричал в ответ, но слов не было слышно: пальба резко усилилась.
Тем временем подогнали орудие к валу и установили лафет. Подошёл командир батареи. Нода вытянулся во фрунт — доложил, что ещё одна пушка из резервной бригады доставлена на линию огня.
— Спасибо за службу! — командир указал пальцем на орудие Пищенко: — У него прислуги в обрез — будешь здесь…
Ствол орудия дымился, от него несло теплом, как от загнанной лошади. Упираясь одной ногой в насыпь, а другой стоя на лафете, Иван ловко работал банником.
— Николку не встречал? — спросил его Тимофей.
— Вниз умчался, видать, с поручением. Нода ухватился за канат, помогая подтянуть орудие к амбразуре.
Раздалась команда. Пушка, ахнув, выплеснула свою огненную начинку и снова утонула в густом тумане.
Забудский стоял на валу. Он видел, как снаряд разрушил траншею противника метрах в пятидесяти от бастиона. Траншею эту, и ещё две такие же, французы прорыли сегодня ночью. Их обязательно нужно разрушить. От этого зависит, быть или не быть штурму!
К батарее с лопатами и кирками подходила рабочая рота. Кроме солдат, там было несколько гражданских: старик, две женщины, подростки. Их вёл поручик Дельсаль. Правая рука его была на перевязи. Рядом шагал Пищенко–младший.
— Ваше благородие, — запыхавшись, отрапортовал Забудскому вестовой, — приказание выполнено. Рабочая рота прибыла.
— Вижу, — сказал Григорий Николаевич. — Ты вот что, отправляйся-ка к отцу. В помощники заступай. Только, — лицо лейтенанта стало грустным и нежным, — не озорничай, не вылезай без надобности.