Все заботы по дому перешли к Якову Амвросиевичу. На базар была снесена каракулевая горжетка — его свадебный подарок Марии. Горжетка стоила дорого, но сейчас Яков Амвросиевич сумел сбыть ее юркому молодому человеку всего за два фунта сливочного масла и пачку обесцененных зеленых кредиток. Только дома Свистунов обнаружил, что в брусок масла был засунут творог. А Вовке нужна была манная каша, да и ему с женой есть надо было. Яков Амвросиевич теперь постоянно ощущал сосущую боль под ложечкой: «Голодные колики», — как определил он.
Голод был непривычен для официанта. Чего-чего, а еды ему всегда хватало!
По вечерам, согреваясь под толстым ватным одеялом, Свистунов мечтал теперь не о собственном ресторане, а о свиной отбивной с косточкой, о картошке-пай! О том, чтобы купить еды на припрятанные сокровища, он и не помышлял.
Яков Амвросиевич расправил на столе страницу старой газеты, в которую было завернуто так неудачно купленное масло. Это был «Одесский листок». Сквозь жирные пятна с трудом угадывались слова. Шевеля сизо-желтыми усами, Яков Амвросиевич стал читать ноту, направленную Директорией французскому командованию в Одессе:
«Директория признает совершенные ею ошибки и просит помощи у французского командования в борьбе против большевиков».
Он прочитал, что Директория отдает себя под покровительство Франции и надеется, что теперь большевикам придет конец.
— Как ты думаешь, большевики долго продержатся? — спросил Свистунов у жены.
— Сколько надо, столько и продержатся. Принеси пеленки.
— Пеленки, пеленки! Никогда с тобой ни о чем не поговоришь!
— Мальчик-то мокрый...
Поднимаясь со стула, Яков Амвросиевич глянул в окно — и обмер. На противоположной стороне улицы стоял высокий мужчина и пристально глядел на их окна. Что ему надо? Спрятавшись за занавеску, Свистунов стал наблюдать. Через бушлат от левого плеча к поясу тянулся желтый ремень. На нем в деревянной коробке висел огромный пистолет. Видать, какой-то начальник большевиков. Что ему нужно?
— Принесешь ты пеленки? — Мария Александровна спустила с кровати все еще стройные ноги. — Дай туфли, я сама принесу.
— Сейчас я... Тут какой-то... — Яков Амвросиевич заторопился на кухню.
В дверь постучали. Свистунов похолодел. «Конец! Сейчас все экспроприирует». Вытерев пеленкой пот, он обреченно открыл дверь и увидел не грозного матроса, а заказчицу.
— Входите, входите, — засуетился Свистунов.
Заказчица впорхнула в комнату и радостно затараторила:
— Мария Александровна, дорогая моя, мы гордимся вашим мужеством. У меня есть знакомый комиссар. Он хочет видеть меня в скромном ситцевом платьице работницы. Боже, этим мужчинам так трудно угодить! Сергей Валерьянович, тот любил шелк! И сверху и снизу — шелк. А этот называет шелковое кимоно отрыжкой прошлого и требует ситец. Эпоха — с ума сойти можно! Посмотрите. Не правда ли, хороший ситчик?
— Я больна...
— И слушать не хочу! Не могу же я шить у мадам Жабо! Комиссар говорит — она типичный эксплуататор и ее нужно к ногтю!
Яков Амвросиевич представил себе, как давят ногтем мадам Жабо, и внутри у него все затряслось. А заказчица продолжала атаковать Марию Александровну. Она пообещала за шитье два фунта пшена и в придачу банку консервов. Это было целое состояние, и Мария Александровна согласилась.
Угодливо улыбаясь, Яков Амвросиевич проводил заказчицу до двери.
— Прошу, мадам, — пропустил вперед женщину Яков Амвросиевич.
— Вы старомодны, товарищ! — Заказчица окинула Якова Амвросиевича презрительным взглядом и вдруг кокетливо и призывно заулыбалась.
У крыльца стоял человек в бушлате. Это ему улыбалась женщина, это для него зажглись ее глаза.
— Слушай, папаша, ты здесь живешь, что ли? — донесся до Якова Амвросиевича глухой голос.
— Здесь. — И Свистунов, словно кролик на удава, уставился на матроса.
— Официант Свистунов?
— Да, да! — обреченно закивал Яков Амвросиевич.