— Ладно! Не скромничай!
Так повелось: когда Вовку начинали одолевать сомнения, он садился за письмо отцу. Он старался держать отца в курсе всех своих дел и забот. Вернувшись домой после злополучного визита к Наташе Виноградовой, Вовка сел за письмо. Вначале написал об отметках, о том, что в классах они теперь занимаются бригадным методом. В бригаде ему поручили готовить уроки и отвечать учителю по литературе, а другие хлопцы учат математику, историю, ботанику.
На этом письмо пришлось прервать, так как пришли ребята из бригады прослушать урок об Иване Франко и его «Бориславских рассказах».
На второй день Вовка снова взялся за письмо. На этот раз он написал о заводе:
«Мы теперь часто ходим на завод. Наш отряд шефствует над механическим цехом, где работает мамин муж. Мне разрешали работать на бормашине. Очень даже интересно. Железо толстое, а все-таки слушается меня, и дырка получается такая, как надо. Мы после работы нарочно не вымыли руки и даже лицо. Когда шли по улицам, пацаны нам завидовали, думали, что мы фабзайцы.
Позавчера послали нас с одной девчонкой как «легких кавалеристов» проверить социальное происхождение нашей восьмиклассницы — комсомолки Наташи Виноградовой. Я эту Наташу давно знаю. Она очень хорошая дивчина. А председатель наш говорит, что она контра. Пришли мы проверять, а Натка сразу полезла в бутылку и такого наговорила!.. Во-первых, назвала себя княжной. И заставила свою бабку это подтвердить. И бабка сказала, что дед у нее фармацевт, а батька был унтер-офицер. Ну а девчонка, что была в бригаде со мной, сразу написала про все в акте. Наталка как дура порвала акт и выгнала нас. В общем, папа, акт девчонка переписала, я его подписал вместе с ней, и мы отдали его в комсомольскую ячейку. Наш председатель «легкой кавалерии» это дело решил провернуть побыстрее.
Хорошо, что директор школы про это узнал и разъяснил всем, что фармацевт — это тот, кто лекарства приготовляет. Ну а что касается унтер-офицера, так это не настоящий офицер. Тем более что батька Наташи сейчас коммунист и послан на стройку пятилетки на Волгу. Еще в акте было написано, что она называла себя княжной Шаховской. А она это выдумала. Есть такая книжка «Исход Никпетожа». Может, читал? Это продолжение «Дневника Кости Рябцева». Так в этой книжке говорится о Викторе Шаховском, который был сыном князя, а потом, когда окончил школу, застрелился. Вот Наташа вспомнила эту историю и стала нас разыгрывать. Но на ячейке ей даже выговор не объявили, только на вид за это поставили.
Я это к тому написал, что сам не умею разобраться в вопросах классовой борьбы. Я акт подписал, хотя и не верил, что Наташа чужак. У меня, видно, сознательности еще маловато. Как ты думаешь, папа?
Целую тебя и Владлену. Привет тете Ванде».
Владимир лизнул языком край конверта и запечатал письмо. Когда опустил его в почтовый ящик, позавидовал письму. Через два дня оно окажется в руках у отца. А когда же он встретится с отцом?
— Разве это базар? Это черт знает что!
— И не говорите! За эти синенькие с меня содрали, как за родного отца.
Соседи с Миргородской — дворничиха Матрена и Яков Амвросиевич — стоят посреди Старого базара и жалуются на тяжелую жизнь. Их, как островок, обходит народ, разглядывающий оскудевший рынок. Кучка помидоров, мешок с картошкой, ведерко с вишнями, кувшин с ряженкой, десяток синих баклажанов, кабачков. У мясных ларьков, поджав хвосты, бродят голодные псы.
— И это в базарный день! — Яков Амвросиевич топорщит усы, хватает за руку дворничиху. — Вы помните, Матрена...
В памяти Якова Амвросиевича встают голосистые елизаветградские базары, когда еще от собора слышались шум толпы, ржание коней, когда по всей набережной, задрав оглобли к небу, стояли в ряд подводы, когда рундуки ломились от продуктов, радуя глаз покупателя яркостью и богатством плодов щедрой украинской земли.
— И все это колхозы! Мужик не едет в город — боится, — дворничиха размахивает баклажаном перед самым носом Якова Амвросиевича.
Тот испуганно оглядывается по сторонам: нашла место, где ругать колхозы!
— Кому штаны? Совсем новые штаны!
Над ухом Якова Амвросиевича надрывается Костя Ивангора. Прочитав свое письмо в газете, он решил это дело отметить. Вот и продает теперь брюки, полученные по ударной книжке в Церабкоопе.
Базарная волна бросает ему навстречу Коку. Третий раз выдает ему Катерина Сергеевна талоны на носки, но Кока давно привык считать носки вовсе не необходимой частью туалета, а верной статьей дохода.
Ивангора хватает Коку за руку.
— Это ты, маляр? Опять будешь меня пьяным малювать, душа с тебя вон?