— Как прикажут! — разводит руками Кока и хмыкает. — Ненадолго тебя, браток, хватило!
— Какой же я тебе браток, гнида ты контрреволюционная?
Яков Амвросиевич опасливо втягивает голову в плечи и ныряет в толпу. Он быстро обегает рундуки, покупает свежую картошку, синенькие, помидоры, огурцы, стакан подсолнечного масла. Переливает масло в пузырек и прячет в карман, чтобы, не дай бог, не разлилось, и выбирается из толпы на Большую улицу.
На Большой у газетного киоска длинный хвост. Это приводит Якова Амвросиевича в недоумение.
Странно! Никогда еще Яков Амвросиевич не видел очереди за газетами. Почему вдруг сегодня очередь? Может, война? Или у большевиков что случилось? Начать разговор на эти щепетильные темы с незнакомыми людьми он боится, но и уйти, не узнав, в чем дело, любопытство не позволяет.
Когда подходит его очередь, Яков Амвросиевич сует киоскеру копейки и получает номер «Правды». Ему не терпится. Он отходит в сторону, ставит корзину на землю, между ног, надевает очки и принимается разглядывать газету. На первой странице пестрели диаграммы, рассказывающие о росте добычи угля в Донбассе, об увеличении выплавки чугуна и стали на украинских заводах, о выпуске комбайнов на заводе «Коммунар», о добыче торфа. Заголовки призывали: «Обеспечить в июне дальнейший быстрый рост угледобычи!», «Покончить с беспризорностью ночных смен!», «Равняться на ударников!», «Проявлять бдительность в подборе кадров!» На второй странице были напечатаны портреты мужчин и женщин в косынках. Над портретами огромные буквы возвещали: «Страна должна знать своих героев».
На третьей странице были сообщения, которые опять не вызывали интереса: «Сталинградский химкомбинат пущен», «Зерновые фабрики — товарищам колхозникам», «Ударник — центральная фигура нашей литературы», «Выше уровень организаторской работы среди молодежи».
Якову Амвросиевичу стало жалко копеек, отданных за газету. Скучающим взглядом он уставился на карикатуру, где был изображен какой-то взъерошенный старичок с маленькой шапочкой на лысой голове. Из-под очков глядели злые глаза. Надпись под карикатурой гласила: «Современный социал-фашист», а подпись уточняла, что изображен художником не кто иной, как Карл Каутский. «Каутский... Каутский... Каутский...» Яков Амвросиевич порылся в памяти, но так и не вспомнил, кто это. От карикатуры взгляд скользнул вправо. «Таблица выигрышей 2-го тиража займа «Пятилетка в 4 года», — прочитал Яков Амвросиевич. Так вот почему за газетой стояла очередь.
Супруги Свистуновы, конечно, не покупали облигаций. Но однажды судьба в виде бесцеремонной заказчицы, у которой не хватило денег оплатить заказ, навязала им одну облигацию. Посылая вслед нахальной дамочке тысячи проклятий, Яков Амвросиевич спрятал облигацию в шкафчик для лекарств. И вот в газете опубликован тираж. Кто-то ведь выиграет! А почему не он?
«Вдруг выиграю пять тысяч? Или хотя бы тысячу рублей? Катну тогда с Манечкой в Одессу, к морю. И ей хорошо отдохнуть. И мне подлечиться надо».
Схватив корзинку, Яков Амвросиевич поспешил домой и сразу кинулся к шкафчику с лекарствами.
— Тебе плохо? — не отрываясь от работы, спросила жена.
— Выигрыши... Где облигация? Вот она...
Мария Александровна перестала строчить на машинке и с удивлением смотрела на мужа. От волнения и спешки у него на лбу выступил пот. Водя желтым, обкуренным пальцем по столбцам цифр, Яков Амвросиевич дышал хрипло, со свистом и бормотал:
— Разве оставила бы эта шаромыжница выигрышную облигацию?
Мария Александровна потрогала лоб мужа.
— Ты болен, Яков?
— Манечка... — У Якова Амвросиевича вдруг отвисла нижняя губа, он пытался что-то сказать, но язык ему не подчинялся. Его дрожащий желтый палец уперся в цифру 79778.
Мария Александровна взглянула на цифру, на зажатую в руке мужа облигацию. На ней стояла та же самая цифра.
— Неужели выиграли? — еще не веря своему счастью, спросила она.
— Пять тысяч! — прохрипел наконец Яков Амвросиевич...
К вечеру Яков Амвросиевич заболел. Он молча лежал на кровати, уставившись в потолок. Ему мерещилась то вывеска с заманчивой надписью «Фортуна», то тонкогубое лицо фининспектора, то обгоревшая по грудь императрица на сторублевке. Его терзали кошмары: счастливую облигацию схватил Вовка и грозился отдать се на строительство какого-то самолета. На груди его словно лежал тяжелый камень. Не хватало воздуха. Яков Амвросиевич задыхался. Склонившийся над постелью больного врач щупал пульс, смотрел на свои старые потертые часы и сокрушенно качал головой,