Вечером я встретила Катерину Сергеевну в вестибюле гостиницы. Я обняла ее и сама не помню, что лепетала. Кажется, просила прощения, называла твое имя, свое, наших детей. Она сначала было нахмурилась, а потом просто сказала: «Ты что же перед всем народом концерты устраиваешь? Пойдем поужинаем вместе, там и поговорим».
Мы поднялись наверх, в ресторан, заказали ужин. Я видела, что Катя меня разглядывает, и мне так хотелось хоть немного понравиться ей.
«Вот ты какая! — наконец сказала Катерина Сергеевна. — А я тебя иной представляла... Ну рассказывай... Счастлива ли ты?»
Я рассказала о нашей семье, о Вовке, Владлене, о том, как тебя уважают на заводе, о том, как ты заставил меня заняться рабочей самодеятельностью. Катя сидела, подперев кулаком подбородок, и внимательно слушала. Я все говорила и говорила, в своем эгоизме забывая, что причиняю ей боль. Спохватилась, хотела я ее утешить, сказала: «Вы ведь тоже замужем...» — «Муж есть, а Арсена нет! — ответила сна. — Ну да хватит об этом. Пойдем спать...»
Так вот, знай, мой хороший: такая женщина, как Екатерина Сергеевна, любит тебя. Я сердцем это поняла. И может, именно потому, что я люблю тебя, я должна уступить ей место? Фу, какая ерунда лезет в голову! Во мне заговорила Ванда прошлых лет. Что ж теперь поделаешь? И я виновата, и жизнь тоже. Теперь у каждой из нас своя семья, свое дело в жизни. Но всякие глупые мысли в ту ночь были, и я о них тебе честно пишу. А думать мне в ту ночь нужно было совсем о другом. Утром я должна была говорить с трибуны. С трибуны! Ты знаешь, какая у тебя жена трусиха? Я никогда бы в жизни не рискнула подняться на трибуну, но меня попросил об этом нарком — товарищ Орджоникидзе. Я нервничала, голос мой дрожал. В конце я «сморозила глупость», как говорят ребята в нашем клубе. Вместо того чтобы выкрикнуть «Да здравствует!», я обратилась к президиуму и сказала: «Товарищ Орджоникидзе, я буду счастлива, если вы разрешите мне пожать вашу руку».
Серго вышел мне навстречу, обнял и сказал: «Спасибо, дорогая, за внимание».
Как видишь, трибун из меня не вышел.
Письмо мое получилось длиннющим, ты устанешь читать. Но читай, читай! Я впервые от тебя уехала. Всегда уезжал ты и никогда меня не баловал такими длинными письмами.
В Москве пробуду еще с недельку. Без вас я очень скучаю... Нарком намекнул, что в конце заседания нас ждет сюрприз. Поговаривают об орденах. Таких, как Екатерина Сергеевна, обязательно надо наградить!
В Москве купила у букиниста томик Валерия Брюсова. У него есть такие строки:
Правда, хорошо? Мне очень понравилось. Как хочется знать свое будущее, будущее наших детей...
Целую тебя, мой муж, мой товарищ, мой самый любимый.
Твоя Ванда.
Поцелуй за меня Владленочку и Володю».
Арсений Александрович положил письмо на стол, накрыл ладонью. Вот как неожиданно произошла встреча двух женщин, которые безгранично ему дороги.
В комнату вошла Владлена.
— Ты что же это, отец? Чай остыл!
— Подогреем.
— Что мамочка пишет?
— Велела тебя поцеловать.
— Раз мама просит, так ты уж, пожалуйста, поцелуй. — Владлена прижалась щекой к губам отца.
Студенты строительного техникума ехали на производственную практику, которую они с нетерпением ожидали вот уже два года.
Шум и суету вагонной жизни, бойкий перестук колес заглушает переделанная молодыми строителями песня летчиков. Вместо привычного для уха «Все выше! И выше! И выше!..» они с особым вдохновением выводят:
Поезд идет на юг страны, к горам, к морю — на солнечный Кавказ. Владимиру Рывчуку немного обидно. Большинство студентов осталось на стройках Поволжья. Поехало в Сибирь, на Урал. В канцелярии техникума, выдавая путевку, секретарша сказала: «Вам повезло, Володя. Кавказ — это мечта. Курорт!»
«Ну и посылали бы туда больных лечиться! А мне практику проходить надо. Строить! Понимаете? Строить!»
Девушка не поняла, почему разозлился Рывчук: ей лично Кавказ нравился больше Сибири.