— Ах ты, боже мой, боже мой! И такие девушки воюют!
— Я невестка вашей соседки...
— Как же, знаю, милая... Знаю. Говорили они про твою долю разнесчастную...
— Письма есть?
— Нет, милая, нет. Какие теперь письма? Война поразметала, пораскидала людей. За Уральские горы твои сродственники укатили. Заходи ко мне, чайком побалуемся. Сахарку только нет, но заварка сохранилась. Потом и управдома сыщем. У него ключи от квартир эвакуированных хранятся.
Управдом оказался несговорчивым. Окинув взглядом Наталью Васильевну, он отрицательно мотнул головой.
— Никак не могу! Прав мне таких не дадено, товарищ капитан, или как вас там по званию величать. Я бы с превеликим удовольствием ключики передал — заботы меньше. Да только без доверенности прав не имею.
— Нельзя так нельзя, — вздохнула Наташа.
— Ох и жмот ты, Егорыч! — обозлилась соседка. — Человек с госпиталя! Где твоя сознательность?..
— Спасибо за чай, — поблагодарила соседку Наталья Васильевна. — В случае письмо придет, сохраните. Я на днях зайду.
— Сохраню, милая, сохраню...
С Москвы-реки дул холодный, сырой ветер. Прикрытые колючими ветками елок, по улице движутся грузовики. Сосредоточенно, без песен и улыбок сидят в кузовах солдаты.
Куда ж идти? Раненая нога болит. Много пешком ходила, натрудила. Придется воспользоваться гостеприимством Николаевны. За стеклом витрины сереет газета. В ней тревожные призывы, заголовки: «Защитники Москвы! С вами весь советский народ!», «Всем сердцем с Москвой», «Район работает на оборону», «Москва у всех на устах».
Еще в голове не созрело определенное решение, но Наталья Васильевна уже направилась обратно на Красную площадь, а оттуда к Арбату. Из бюро пропусков Наркомата обороны она долго и настойчиво звонила по разным телефонам отдела кадров Главного военно-медицинского управления, пытаясь найти человека, который мог бы решить ее судьбу. Наконец нашла. Сказала: «Хочу на фронт». В ответ услышала: «Вы направлены в распоряжение профессора Губаревского».
От злости перестав хромать, Наталья Васильевна вышла из наркомата, решила завтра начать новую телефонную атаку, а если понадобится, то и прорваться в кабинет к более высокому начальству.
— Виноградова!
Не сразу поняла, что обращаются к ней. За последнее время редко вспоминали ее девичью фамилию.
— Наташа, ты что, друзей не узнаешь?
Человек в защитной гимнастерке, перехваченной широким офицерским ремнем, в синем галифе с малиновым кантом, в до блеска начищенных шевровых сапогах взял военврача за руку. Отложной воротничок гимнастерки покрывал пушистый ворот свитера. Из-под лакированного козырька военной фуражки выбивался чуб.
— Сазонкин? Ты? Вот кого не ожидала встретить в прифронтовой Москве!
— Ну как воюем, военврач? С какого фронта пожаловала к нам в столицу?
Сазонкин не давал Наталье Васильевне рта раскрыть. Он задавал вопросы и, не слушая ответов, торопливо рассказывал о себе. За несколько минут Наташа узнала, что Сазонкин переведен из Горького в Москву на ответственный пост в Наркомздрав, что он женился и жена его не кто иная, как Ирина Лисовская.
— Окрутил-таки девку. Ну и ловкач ты, Сазонкин!
Сазонкин понял это по-своему и стал оправдываться:
— Мы с Ирочкой тоже на фронт рвались. Ты не думай. Да, видать, не судьба, забронировали. Перебраться поближе к фронту, в Москву — вот и все, что нам удалось.
Квартира Сазонкина на Арбате была обставлена отлично.
— Когда это вы успели обарахлиться? — спросила Наташа подругу.
— У Вячика были сбережения. А тут подвернулся один тип. Он эвакуировался, вот мы и закупили у него оптом всю мебель, — объяснила Ирина. — Ну, к столу, к столу. Гостей баснями не кормят.
На столе появились бутылка вина, тарелки со всякой снедью. Чокнулись.
— За нашу победу! — с пафосом выкрикнул Сазонкин.
Пригубив вино, Ирина спросила:
— От твоего никаких вестей?
Наташе почему-то неприятно было говорить о муже, и она вместо ответа спросила:
— Который час? Сейчас, наверное, передают сводку.
— Ирочка, включи громкоговоритель. К сожалению, нам не доверяют приемников, — вздохнул Сазонкин.
— ...Под Москвой сбито четырнадцать немецких самолетов, — читал диктор сводку Информбюро.
Смакуя вино, Сазонкин с апломбом рассуждал:
— Гитлеровцы начали выдыхаться. Уже закончился период заманивания противника в ловушку. Я не устаю сейчас напоминать о доблестном примере Кутузова. Да, он сдал Наполеону Москву! Ну и что ж? Каждый школьник знает, кто остался победителем.