Что же это за новость? Какую перемену ты ждешь? Я боюсь верить... Ведь это же замечательно! Ты станешь матерью, а я отцом. Скажи, верную догадку подсказало мне сердце? Впрочем, зачем спрашивать, когда твердо знаю, что большое счастье врывается в нашу жизнь. Все равно, кто будет: дочь или сын. Я уже люблю его или ее.
Одно меня огорчает, что в этот момент я не могу быть рядом, чтобы каждому, кто посмеет искоса на тебя посмотреть, бросить в лицо: «Она — моя жена. Самая законная! Потому что нас обвенчала любовь...» Зря я тогда не настоял, чтобы мы зарегистрировались.
Береги себя. Береги себя ради меня, ради нашего ребенка.
Целую крепко.
Твой Владимир».
Наталья Васильевна перечитала письмо, прижала к губам листки. Ей хотелось плакать и смеяться в одно и то же время.
— Спасибо, Мариночка! Спасибо! — Она порывисто пожала руку регистраторше.
— Любит?
— Очень!..
— Везет же людям! — вздохнула Марина. — Куда же вы с чемоданом, товарищ капитан? Оставьте здесь, после работы я его к себе занесу. Вдвоем станем жить. У меня приличная комната.
Наталья Васильевна порывисто поцеловала Марину и, спрятав письмо, направилась в ординаторскую.
...Подходил к концу хлопотливый госпитальный день, когда санитарка, открыв дверь в ординаторскую, сказала:
— Доктор Рывчук, вас в вестибюле ожидают.
«Он!» В развевающемся широком халате Наташа сбежала с лестницы. Издали увидела за круглым полированным столом, под развесистой пальмой девчонку в матросской форме.
— Вы от него? — с тревогой и надеждой спросила Наташа.
— От себя, Наталка! От себя!
— Владленочка! Сбежала все-таки!
— И не в пехоту, а на флот! Как отец в гражданскую... Курсы специальные окончила, — похвасталась Владлена.
— Молодчина! Как мать? Екатерина Сергеевна?
— По-прежнему трогательно дружат... Постой, а ты чего это такая толстая? Ну-ка покажись!
— Не надо, Владленочка...
— Надо! Похоронную получила и сразу же Вовку забыла?..
— Не забыла, но так случилось... Встретила человека, с которым давно дружила...
— Гадкая! За что тебя такую Вовка любил?
— Не суди строго... А когда ты отправляешься на фронт? Или в Москве останешься служить?
— Не твоя забота! Прощай! Надеюсь, что ты хотя бы догадалась фамилию сменить.
— Нет, Владленочка! Не меняла я фамилию, — ответила Наталья Васильевна. — Рывчук я!
Когда за Владленой захлопнулась дверь, Наталья Васильевна с облегчением вздохнула: вот и не надо писать свекрови, объяснять. Девочка это сделает. Дописана еще одна страница жизни Натальи Рывчук. А может быть, и в самом деле стоило сменить фамилию?
Совсем еще недавно Наталья Васильевна считала регистраторшу Марину Юрлакову взбалмошной, глухой к чужому горю женщиной. А сейчас, пожалуй, не было в госпитале для нее ближе человека, чем Марина. Все плохое, что говорили о девушке, оказалось несправедливым, очень далеким от истины. Просто, чувствуя к себе недоброжелательное отношение, Марина платила окружающим тем же: грубила, высмеивала их недостатки. Часто делала это неловко, неумно. Вот и ходила о ней дурная слава, от которой не так легко избавиться.
Когда началась война, Марина пыталась попасть в школу летчиков. Ее не приняли. Не попав в школу летчиков, Марина пошла работать в госпиталь. Сестрой ее не взяли, не было необходимых знаний, и она согласилась стать регистратором.
— В любви, Наташенька, мне не повезло, — однажды откровенно призналась подруге Марина. — Дура я, гордая. Понравится парень, я начинаю от него бегать, чтобы, не дай бог, чего не заметил. Ну и он, ничего не подозревая, преспокойно ухаживает за другой.
— Неужели у тебя никогда не было настоящей любви? — удивилась Наташа.
Марина долго молчала.
— Как не быть? — наконец ответила она. — У каждого своя любовь есть. У тебя вот с избытком — две любви. А у меня маленькая, крохотная, половинчатая, ворованная.
— Почему половинчатая? Да еще ворованная?
— Одним словом, с фронта писем не жду. Другая их получает... Давай спать, доктор.
И больше никогда ни Марина, ни Наталья Васильевна не возвращались к этому разговору. Рывчук так и не узнала, кто с фронта пишет другой, а не Марине, и кто эта другая. Зато о себе Наталья Васильевна рассказала подруге все. Марина жадно слушала ее исповедь, огорчалась превратностям ее судьбы.
Взявшись опекать Наталью Васильевну, Марина делала это самозабвенно. Старалась, чтобы у ее новой подруги и постель была поудобнее, и одеяло потеплее, и лучший кусок ей достался. Если Наташа протестовала, Марина поднимала подбритые брови и решительно заявляла: