— Да, и где ж они?
— Один уехал вот только что, а ты второй.
— Тьфу, дура!
Гость сплюнул опять, а дальше только и слышно было, как скачет со двора рогач.
Хозяйка отворила дверь.
— Нат! — зашипела она. — Эти люди знают, кого ищут? Имя?
— В этот раз, похоже, знают, — ответил тот.
— Ты раньше сказать не мог, а? Дурень! Вернутся же, дом перетряхнут. Уходите к рыбацкой хижине, живо! Живо прочь отсюда!
И она скрылась из виду.
Шогол-Ву набросил куртку, морщась. Подхватил мешок. Хозяйка вернулась, нащупала грязные повязки в углу — думала постирать — и отправила в огонь. Брошенная дверь медленно затворялась, и в проёме виднелась нептица. Стояла, жмурясь на свет.
Человек выскочил прочь, сын детей тропы — за ним. Рогач мотнул головой, человек поймал повод, придержал.
Шогол-Ву забрался без помощи, стиснув зубы. Взял мешок, который совал ему спутник. Тот устроился позади, даже сесть толком не успел, как погнал рогача к Безлюдью. Нептица ещё постояла и, вскрикнув, пустилась следом.
Шогол-Ву попытался обернуться. Шея не вертелась. Всадников не углядел, только лаяли псы вдалеке, исходили злобой.
— Мешаешь, — зашипел человек. — Заметят, так сразу узнаем. Сядь ровно!
Когда Кривой Луг пропал из виду, впереди показался берег Стыни, ровный, как брошенная на пол бурая шкура с застрявшим в ней сором. Дальше он дыбился хребтом и лез в реку, и у этого хребта ютилась хижина.
Каменные ноги её подмыло водой, нанесло ила и песка. Травы взобрались по низкой крыше, подступили кустарники. Но вход был расчищен, и кто-то заботился, чтобы труба не упала, и доски причала были крепки.
Сюда человек и направил рогача. Перестал его понукать.
— Эй, а ну послушай, есть тут кто?
Он склонился ближе и дышал в ухо, и всхрапывал рогач, и сухие высокие травы шумели под брюхом нептицы, трещали под копытами. Шептала река, набегая на берег.
— Я не слышу.
— Да что ж ты бесполезный такой! Всё самому надо…
Человек остановил рогача и спрыгнул. Достал нож, раздобыл уже где-то новый, с резной костяной рукоятью. Крадучись, направился к хижине.
Шогол-Ву сбросил мешок, обнял зверя за шею, прижался к тёмной гриве и сполз на землю. Постоял, отдышался. Подошла нептица, толкнулась в бок. Запятнанный отстранил её, сжимая зубы, и она не поняла, фыркнула обиженно, распушила хвост. Соскучилась, должно быть, в тёмном сарае и ждала ласки.
Человек уже махал рукой, подзывая. Шогол-Ву поднял мешок и побрёл к дому, ведя рогача в поводу.
— Войди, проверь, — сказал ему спутник негромко. — Ну? Я прикрою. Это сюда дай.
Он забрал мешок, взял повод и кивнул на дверь. Помешкав, протянул нож.
— На. Если там кто, сам понимаешь, нам это ни к чему.
Шогол-Ву подумал и взял нож. Взгляд задержался на костяной рукояти: белый рогач со стрелой в шее, запрокинутая голова, тяжёлые рога-ветви. А вокруг — лоза раздери-куста, сотни крошечных игл.
Дверь подалась легко, почти без скрипа. Должно быть, кто-то смазывал петли. Шогол-Ву застыл у порога и только собрался прислушаться, как увидел её.
Она стояла, нацелив трёхзубую острогу ему в грудь. Неумело держала, пальцы на тёмном дереве тонкие, почти прозрачные, слабые.
Глаза в пол-лица, под ними чернота, а само лицо — сплошные кровоподтёки и ссадины. Белая коса растрепалась, в ней застрял древесный сор, в волосах у лба запеклась кровь.
Шогол-Ву отметил нос, выступающий вперёд, длинноватый — чуть больше, чем это бывает у людей, самую малость. Взгляд его спустился ниже, к расшитой деревянными бусинами и меховыми полосами куртке. Люди так не одевались.
— Что застыл? — поторопил его человек. — Чисто?
И заглянул сам.
— Двуликий, чтоб тебе с холма навернуться! Да что ж это творится? Уже и оттуда мёртвые полезли?
Дочь леса перевела на него тревожный взгляд, подняла острогу выше. Хотела отступить, но чуть не упала. Некуда было отступать. Позади — грубо сколоченная лежанка и стена.
— Так, нам нужен этот дом. Я, это, рогача привяжу, а ты как там говорил, нож в сердце? Отправь её к ушам богов, и ей покой, и нам. Лопата есть, погляди? Должна быть.
И человек, не дожидаясь ответа, пошёл с рогачом куда-то за хижину. Нептица сунулась внутрь, но дверь затворилась, стукнув по клюву.
Нептица вскрикнула и заскребла лапой, толкнулась боком.
Шогол-Ву шагнул вперёд так медленно и осторожно, что казалось, он и не движется. Дочь леса не отводила взгляда. Глаза светлые… живые. Не выцветшие, как у мёртвых, не затянутые мутной пеленой.
Нож поднялся, и она вскинулась тревожно, выставила руку. Забыла об остроге, и Шогол-Ву легко её отнял.