Пригорюнился Федор Кузьмич, озадачился. Тревожить односельчан, подмогу вызывать – вроде как-то совестно. Что ж это за представитель власти, который шагу ступить не может? Отыскал глазами лавочку вдоль чьего-то палисадника, присел на нее, даже не стряхнув с широких ладных досок насыпавшегося снега, привалился спиной к заборчику.
– Ничего, – сказал сам себе успокоительно, – посижу минутку-другую, а там и пройдет.
И вот надо же такому приключиться! Никогда не позволял себе задремать в неурочное время, наоборот – мягко, с пониманием, но все-таки журил местных стариков, которые приходили на заседание сельского совета и засыпали уже на вступительном слове председателя. А тут вдруг посреди студеной сельской улицы и сам клюнул носом, поплыл, поплыл, забылся…
И чудилось, что видит он перед собой в безграничном пространстве диковинного фиалкового цвета сплетенный из тугих жгутов багровый узел – будто совсем маленькую лодчонку, затерянную посреди моря. Лоснится тот узел, пошевеливается, точно напряженные мышцы без кожи. Видно, хотят жгуты распутаться, освободиться, а не могут – фиалковое пространство со всех сторон их поджимает наново. И вдруг откуда ни возьмись врывается в эту картинку что-то постороннее – во сне Федор Кузьмич и не разглядел сперва, да и потом скорее угадал, нежели заметил. Это что-то, которое постороннее, начало подергивать фиалковое пространство, трепать его легонечко. Словно ветерок набежал, да только лодчонку не тронул, а рябые волны на море заставил приплясывать. Забеспокоилось море, загустело, попыталось разгладиться, а только сопротивляться ветерку не в состоянии – так и дрожит, так и подпрыгивает. Все фиалковое пространство пульсирует, да пульсирует не одинаково, не в ритме секундной стрелочки на наручных часах, а так, словно ветерок морзянку передает или чечетку отстукивает. Тут уж морю совсем не до лодчонки стало, забыло оно про то, чтобы наново багровый узел подтягивать, – и поползли в разные стороны сплетенные мускулы, и распрямились, и натянулись упруго…
Вышел из забытья Федор Кузьмич, заозирался очумело. Что за напасть?! Секундное сновидение закончилось – а рваный ритм все еще пульсирует, все еще подергивает, треплет невидимое уже фиолетовое море! Прислушался – и впрямь что-то постукивает. Поднялся Денисов с лавочки, огляделся еще раз, уже по-настоящему, не спросонья. Оказалось, не так уж далеко он от дома стариков Агафоновых отойти успел – всего лишь до соседнего палисадника.
Говорят, в детстве и юности не слишком-то дружили между собой Николай Галагура и Евлампий Агафонов. Вроде и морды даже друг другу били по какой-то неведомой причине. А потом – революционная молодость, Гражданская война, строительство социалистического государства… В конце двадцатых вернулись они в родное село уже не разлей вода и даже дома порешили поставить рядышком, бок о бок. Так же вместе на фронт ушли в сорок первом, в одной роте воевали, вместе же и назад, в Сибирь, из-под самого Будапешта.
Несколько лет назад не стало фронтового дружка Евлампия Емельяныча, один он остался в селе из своих сверстников. В доме же, что по соседству, жил теперь старший сын Николая Галагуры с семьей.
– Ить энто Павка наверняка барабанит! – догадался Денисов.
Хоть по возрасту был теперь Павлик Галагура ближе к комсомольцам, продолжал он числиться барабанщиком пионерского отряда села Светлый Клин и к своему делу подходил очень ответственно. Прошлой зимой даже жаловались на него старики Агафоновы – так часто и так громко репетировал юный барабанщик в непосредственной близости от окон их спальни.
Удивило Денисова не то, что барабанные дроби в его зыбкое никчемушное сновидение проникли. Так ведь часто случается – звонит, скажем, будильник на прикроватной тумбочке, а тебе аккурат в этот момент снится, что на столе у председателя колхоза телефон разоряется. И сердишься ты во сне, и удивляешься, отчего это председатель так тупо на аппарат смотрит, а трубку снять не догадывается? Потом, конечно, просыпаешься и собственноручно стучишь по блестящей пимпочке, заставляя будильник умолкнуть.