* * *
Вторая группа ученых, работавших со «здоровыми» Иными, также продолжала свои исследования. Причем, насколько сумел понять Угорь, в рядах исследователей наметился раскол. Часть ученых продолжала искать частоты, благотворно воздействующие на организм и психику, другая же часть всерьез задумалась над тем, что в данной ситуации клин клином не вышибить – в том смысле, что невозможно травму, нанесенную посредством каносуггестии, нейтрализовать подобным же способом.
В этом присутствовала своя логика. Пока Загарино было скрыто магическим щитом, звуки симфонии, направленные на Неваляшку, никак не воздействовали на Иных, находившихся в общине. Снаружи Темные и Светлые дружно корчились, бились в судорогах, сходили с ума, а у жителей общины вообще не было никаких неприятных ощущений. При этом специально для них никто не включал никаких дополнительных, «нейтрализующих» мелодий. И только когда щит удалось проломить, звуковая волна обрушилась на «совхоз» в полной мере. То есть громовые раскаты звучащей симфонии слышали и те, и другие, но на одних эти раскаты действовали, а на других – нет. Щит мог выполнять роль фильтра, не пропуская внутрь пагубного воздействия какой-то одной частоты.
Проще говоря, если на тебе есть каска – она защитит от пули, но если пуля уже влетела тебе в голову – глупо подбирать сплавы, из которых надо было изготовить защиту, все равно уже не поможет, все равно пулю придется извлекать хирургическим способом. Да, разумеется, опыт, наработанный в процессе исследований, можно будет использовать потом, если звуковая атака состоится еще раз. Но это никоим образом не поможет тем, кого уже контузило.
И все же Евгению не хотелось думать, что рано или поздно на них, уже попавших под воздействие, махнут рукой.
В свободное время, не находя себе места, Угорь подолгу слонялся по коридорам стационара. Из головы не шел телефонный разговор с Сибиряком. Ах, как хотелось надеяться, что после разгрома общины Каскет «ляжет на дно», спрячется, затихнет. Да, сам он остался цел и невредим, но детище его погибло, разрушено и восстановлению не подлежит. Не было о нем слышно лет пятьсот – ну, так никто и не против, чтобы и в следующие пятьсот лет он вел себя тише воды ниже травы. Но Каскет отступать не намеревался. Правда, если в создании «магического колхоза» еще была какая-то логика, пусть даже пока не до конца постигнутая, то в нынешних действиях Великого Шамана прослеживалась мелочная мстительность. Дескать, отобрали опасную игрушку – ну, так я вам устрою сладкую жизнь!
Если, конечно, это не было следующей ступенькой, следующим этапом какого-то грандиозного, непостижимого плана. Ох уж эти Великие с их замашками на переустройство мира!
Так вот: Каскет не только не притих, не только не сбежал куда подальше – он в непосредственной близости! Сначала Томск – город, в котором Угорь проработал оперативником целых пять лет. Город, в котором он совсем недавно побывал, выполняя Танину просьбу. Возможно, Евгений даже столкнулся с ним на улице в то утро, когда шел на квартиру к Серпинским. Теперь – Новосибирск. Совсем рядом. Возможно, прогуливается сейчас по соседней улице. Или…
Угорь вздрогнул и ни с того ни с сего начал озираться.
Каскет может быть прямо здесь, в ИКЭМе!
Никто из членов разгромленной общины не мог однозначно описать его внешность – одним и тем же Иным он мог представать в разных обликах. То это был пожилой шаман в порге и онучах, то великан ростом с разбушевавшегося Неваляшку, то средних лет мужчина в строгом костюме и накрахмаленной рубашке…
Великий Шаман, сын Первого Шамана Дога, может находиться среди «подопытных кроликов» или среди тех, кого пригласили для изучения свойств звука и ритма! Он может присутствовать на процедурах, слушать разговоры Евгения с Остыганом или Герычем, ходить по коридорам, обедать в столовой – а потом, приобретя внешность композитора Михальчука, относить партитуру в «Зал торжеств» или ближайший ресторан.
Озарение было столь мощным, что ноги сделались ватными.