Сморкачев в этот раз был для меня уже не врагом, а совсем наоборот. Мы стали с ним добрыми приятелями, относящимися друг к другу со взаимным уважением. Он оказался нормальным парнем, с которым вполне можно было ужиться. Да, он был слишком шумный, слишком тщеславный, слишком стремился к лидерству, любил позерство. Но а кто из нас без недостатков и слабостей?
Вспоминая Сморкачева, я сейчас ощущаю горечь и боль. Человек с несчастливой судьбой, которому поломали всю жизнь. Его и в этот раз не миновала горькая чаша людской подлости. Но, правда, теперь к этой чаше я уже не имел никакого отношения.
Наступило то самое злополучное дежурство. Мои сослуживцы грызли гранит военной науки в учебном корпусе, а я, не торопясь, наводил марафет в казарме, и старательно отгонял от себя невольно приходившие на ум воспоминания о событиях этого дня в моей прошлой жизни.
"Черт бы побрал этого лодыря!" — мысленно чертыхался я на того, кто дежурил по казарме последним. Моя швабра выгребала из под кроватей целые горы пыли. Похоже, здесь вообще ничего не убирали. Только для вида помахали тряпкой в проходах, и все. Надо будет обязательно выяснить, кто этот лентяй, и хорошенько с ним поговорить. В нашей роте было не принято сваливать свою работу на других.
До меня донесся топот чьих-то бегущих ног. Это, наверное, Сморкачев. Как и тогда, бежит за забытой тетрадкой.
— Моешь? — выдохнул он, влетев в казарму, и бросился к своей тумбочке.
— Андрюха, — спросил его я, — ты не помнишь, кто у нас дежурил прошлый раз?
Сморкачев нахмурил лоб.
— По-моему, Потапов, — произнес он. — А что?
— Да он вообще ничего не убирал. Смотри, сколько мусора из-под кроватей выметаю.
— Непорядок, — осуждающе покачал головой Сморкачев. — Вечером с ним поговорим.
Он схватил тетрадь и умчался в обратном направлении.
Оставшись опять один, я стал думать о Потапове. Неприятный тип. Он вызывал во мне антипатию как тогда, так и сейчас. Это был среднего роста худощавый парень, с глубокими глазами, в которых сквозила какая-то нездоровая дерзость, с капризно изогнутым маленьким ртом. Эдакий великовозрастный избалованный ребенок, с глубоко спрятанным высокомерием, которое он в открытую не проявлял, но которое в нем все же иногда проскальзывало. Сын обеспеченных родителей, привыкший к роскоши и блату. Для всех для нас оставалось загадкой, каким образом он не сумел "закосить" от службы. Папы и мамы такого уровня обычно находят возможность всеми правдами и неправдами оставить свое чадо дома. А может, родители специально отправили его в армию на перевоспитание?
Потапова у нас не любили. Нет, его не сторонились, но и особой дружбы с ним тоже не завязывали. Есть такая старинная русская поговорка: "В тихом омуте черти водятся". Она очень хорошо выражала его сущность. Потапов был тих и незаметен. Но, глядя на него, как-то невольно приходила мысль, что он способен на любую подлость.
За суматохой того дня я совершенно забыл о своем намерении разобраться с ним за нерадивое дежурство. Но у Сморкачева, с его жандармскими замашками, память оказалась гораздо крепче.
Вечером, перед отбоем, я обратил внимание на то, что в углу казармы он что-то резко выговаривает Потапову, и при этом кивает на меня. Он схватил его за грудки, и пару раз ударил спиной о стену. Ударил не больно, но довольно унизительно. Лицо Потапова побелело, губы плотно сжались, а на скулах заиграли желваки. Он не казался испуганным, — его глаза смотрели угрюмо и враждебно, — но и сопротивления он тоже не оказывал. Мне даже стало его жалко, ведь когда-то на его месте доводилось быть и мне.
Увидев, что я на них смотрю, Сморкачев махнул мне рукой, предлагая подойти. Я подошел.
— Повторяю еще раз, при Игоре, — рявкнул он на Потапова, — в следующую очередь отдежуришь и за себя, и за него. Ты меня понял?
Потапов молчал.
— Ты ме-ня по-нял? — чеканя каждое слово, повторил Сморкачев, и снова схватил его за грудки.
— Понял, понял, — спокойно ответил Потапов. Но в его спокойствии сквозило что-то зловещее.
— Смотри у меня, — пригрозил Сморкачев.
Желая несколько разрядить накалившуюся атмосферу, я произнес:
— Дружище, ты не обижайся. Тебе все говорят правильно. Почему мне приходится убирать не только за себя, но и за тебя? Мы все здесь дежурим. И каждый делает это добросовестно. Кроме тебя. Ты что, на особом положении? Ты такой же солдат, как и остальные. А все вместе мы составляем единый коллектив. Так что решай, быть либо в коллективе, либо вне его. От этого зависит, какое к тебе будет отношение.
Потапов покраснел. Видимо, он осознал правоту моих слов. Его глаза растерянно забегали по сторонам. Он хотел что-то сказать, но тут казарму прорезал громкий окрик прапорщика Коцюбы.