— Здесь как договаривались. Пересчитай.
Королев неспеша пересчитал купюры, после чего обратился к Гунько и Чугунову:
— Грузите. Только побыстрее, пока этот хрен не пришел.
Очевидно, он имел в виду Приходько.
— Что ты трясешься? — воскликнул Чугунов. — Он раньше девяти здесь не появляется.
— Ладно, ладно, грузи давай, — поторопил его директор совхоза.
Гунько и Чугунов стали выносить оцинковку на улицу. Королев и Тимошенко стояли у входа, и о чем-то тихо переговаривались. Внезапно в дверном проеме возник еще один силуэт.
— Так, так, так, — раздался едкий, гнусавый голос. — Вот оно, значит, в чем дело.
Это был главбух. Увидев его, мне стало как-то не по себе. Я до сих пор отчетливо помнил его труп: бледное лицо, выпученные глаза, широко открытый рот. Я поймал себя на мысли, что воспринимаю Приходько как воскресшего мертвеца, внезапно выбравшегося из могилы. У меня даже задрожали колени.
Гунько и Чугунов, поднимавшие в этот момент очередную партию листов, от неожиданности с грохотом выронили ее на землю. Лица директора совхоза и следователя помрачнели. Они смотрели на внезапно появившегося главбуха с нескрываемой злостью.
— Мое сердце как чуяло, что здесь что-то не так, — продолжал тот, пройдя вглубь склада. — Вот у нас, оказывается, кто ворует. Само руководство. Представляю, как обрадуются в райкоме партии, когда я им об этом сообщу.
— Кх-кх, — кашлянул Тимошенко, и шагнул вперед. — Слушай, папаша, давай разойдемся по-хорошему. Не лезь, куда не следует. Вот тебе полтинничек, и забудь об этом. Спиши все это куда-нибудь. Хорошо?
Приходько с нескрываемым возмущением посмотрел на следователя.
— А ты кто такой, чтобы мне тыкать? — повысил голос он. — Сопляк! Я в два раза старше тебя! Мал еще, чтобы так со мной разговаривать! Ты что, думаешь, я не знаю, кто ты? Ты Марфы Кузьминичны сын, что в соседней деревне живет. В милиции работаешь. Вот там удивятся, когда узнают, чем занимаются их сотрудники.
Главбух развернулся, намереваясь выйти на улицу, но Тимошенко схватил его за плечо и резко дернул на себя. Приходько не удержался на ногах и упал. Тимошенко быстро нагнулся, схватил валявшуюся под ногами проволоку, накинул ее ему на шею, и изо всех сил сдавил. Приходько захрипел. Его лицо побагровело, рот открылся, язык вывалился. Он стал отчаянно брыкаться, но спустя несколько минут затих и больше не двигался.
Я смотрел на все это расширенными от ужаса глазами. Мое сердце заходилось в бешеном ритме, словно стремилось вырваться из груди. Дыхание стало частым и прерывистым. Появилась тошнота.
Вот она и разрешилась, эта загадка! Вот я и получил ответ на волновавший меня вопрос!
Королев, Гунько и Чугунов стояли, словно окаменев, и со страхом смотрели на следователя.
— Ты, что, с ума сошел? — прохрипел Королев.
Тимошенко размотал проволоку на шее убитого, положил ее в карман, выпрямился, вытер со лба пот, и вопросительно посмотрел на директора.
— Ты в тюрьму хочешь?
— Нет, — простодушно ответил тот.
— И я нет. А вы в тюрьму хотите?
Последний вопрос адресовался шоферу и агроному. Те молча помотали головами.
— Вот так-то, — со значением поднял указательный палец следователь. — А он бы всех нас сдал с потрохами. Так что третьего не дано. Либо он нас, либо мы его.
— Не мы его, а ты его, — возразил дрожащим голосом Королев.
Тимошенко усмехнулся.
— Мы, дружочек мой, именно мы. Ты что делал, когда я его кончал? Стоял на месте и смотрел.
— Да я просто опомниться не успел, как ты…
— Может, ты хочешь об этом на суде рассказать? — перебил его Тимошенко. — Но я тоже много чего могу рассказать. И про бензин, и про трубы, и про отчеты твои липовые. Так как?
Королев сжал губы и опустил голову.
— Но что нам теперь с ним делать? — пробубнил он.
— А что с ним делать? Вывезти и закопать.
— А если найдут?
— Тогда ищи, на кого повесить.
— А на кого можно повесить?
— Выбирай сам. У тебя колхозников много.
— Да как же это? Ведь свои все.
— Найди чужого.
— А может, этого, который в снабжении? — подал голос Чугунов. — Митькина.
— Да жалко как-то, — глухо проговорил Королев. — Молодой еще, вся жизнь впереди.
— Ну, ты уж как-нибудь реши, о чьей жизни лучше заботиться, — жестко отрезал Тимошенко, — об его, или о своей.