Страстность ее отрицания собственной крови слегка ослабла за время пребывания королевы в Сент-Жиле — поскольку, оставаясь в уединении, она почти не видела тех, кто мог хотя бы упомянуть о других Дерини; но ее страхи возродились и разгорались все сильнее по мере приближения к Ремуту и к ее сыну — Дерини. Она покинула монастырь лишь ради спасения души Келсона, ведь проклятие его крови сказывалось на других людях… даже его юная невеста не смогла спастись.
Ведь в конечном счете именно поэтому Джехана решила покинуть святое прибежище Сент-Жиля; Келсон, вдовевший уже шесть месяцев, должен был поскорее выбрать новую жену, чтобы обеспечить наследование трона. Джехана представления не имела, каков может быть круг предполагаемых кандидаток — ей достаточно было той идеи, что достойная короля невеста, избранная в соответствии со стандартами Джеханы, может смягчить и утихомирить дурные проявления крови Дерини, текущей в Келсоне. Только в этом крылся шанс заставить Келсона свернуть с того пути, который он, похоже, выбрал, оградить его от дурного влияния других Дерини, состоящих при королевском дворе, и привести его к спасению.
Подкованные копыта коней застучали громче, дорога выровнялась, и Джехана снова раздвинула занавески паланкина — ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Впереди, между фигурами всадников, она заметила знакомые стены замка Ремут, отсвечивающие серебром на весеннем солнце, и дерзко вздымавшиеся к небу и белым облакам башни.
«Белые барашки, — яростно повторяла она в мыслях, борясь с подкатывавшим к горлу комком, — белые барашки на голубом холме…»
Но детский образ, которому следовало оттолкнуть когти страха, не помогал. Жалкое успокоение, которое она обрела в Сент-Жиле, осталось позади, в королеве вновь проснулись давние чувства — страх за собственную душу, за душу Келсона, страх перед тем, что грозило всему ее миру… но она должна была справиться с этим до того, как встретится с сыном.
А во дворе замка Ремут, на площадке лестницы, ведшей в огромный холл, стоял Келсон, также охваченный трепетом перед тем, что могла принести с собой встреча с матерью. Вместе с ним прибытия королевы ожидали лишь его дядя Нигель, архиепископ Кардиель, и двое младших сыновей Нигеля. Келсон решил, что незачем пугать Джехану большим количеством людей.
— Много времени прошло, — прошептал Келсон дяде, стоявшему справа от него, — Как ты думаешь, какова она теперь?
Нигель, посмотрев на своего царственного племянника, улыбнулся спокойно и благодушно, — однако Келсон знал, что дядя тоже не на шутку опасается возвращения своей родственницы.
— В какой-то мере она наверняка изменилась, — мягко сказал герцог. — Будем надеяться, что это перемены к лучшему. И, видит бог, она обнаружит, что и ты изменился.
— Но ведь не слишком? — удивился Келсон.
Нигель пожал плечами.
— А как ты сам думаешь, Келсон? За время ее отсутствия ты стал мужчиной… если пока оставить в стороне магию. Ты сражался на войне, ты убивал… тебе пришлось принимать очень трудные решения, какие мне уж точно принимать бы не хотелось.
— Ну, это просто дело, — пробормотал Келсон, криво улыбаясь.
— Да, только одни мужчины делают дело лучше, чем другие, — возразил Нигель. — и ты один из таких. Даже сейчас, в канун новой войны, ты держишь в узде личные чувства, — а ведь многие более опытные и зрелые годами люди позволили бы мести разыграться вовсю. Я не уверен, что я смог бы сдержаться и не растерзать Ллюэла прямо там, в соборе, если бы это мою невесту безжалостно убили у меня на глазах.
Келсон отвернулся и принялся яростно вертеть кольцо на мизинце.
— Если бы я владел собой, то прежде всего ее бы просто не убили.
— Ты собираешься снова ворошить это? — сказал Нигель. — Все в прошлом. Да, очень жаль — но как ни укоряй себя, ничего не изменишь. Никто не избавлен от ошибок. Но ты можете изменить будущее.