— Дорогой возлюбленный брат, — торжественно протянул Лорис, — древний обычай предписывает, чтобы посвящаемого в епископы вопрошали перед народом об их решимости держаться истинной веры и неуклонно выполнять свой долг. Поэтому я вопрошаю тебя, Джедаил из Меары, решился ли ты милостию Святого Духа исполнять до конца своих дней должность, препорученную нам апостолами, которая перейдет к тебе возложением наших рук?
— Да, решился, — отвечал Джедаил.
Ритуальный диалог шел дальше, но Дугал не в состоянии был слушать внимательно. Какие бы обещания ни дал Джедаил в подобных обстоятельствах, и сколь ни был бы он благочестив до начала заговора Лориса, Дугал не сомневался, как не сомневался и в своей простой вере, что Джедаил Меарский будет осужден за участие в этой насмешке над священным обрядом. Почему Бог не поражает его насмерть? Или нет правосудия даже в самом Доме Господнем?
Он немало боялся и за Истелина, хотя в этом случае его куда больше заботило тело, нежели душа. Он не мог не восхищаться отвагой этого человека, принужденного телесно присутствовать при этом святотатстве, но неколебимом в своей решимости не поддерживать его сердцем… а вот он, Дугал, из другого теста, погрубее. Он призадумался, а не выбрал ли он более легкий путь, прикинувшись, будто он заодно с теми, кто заведомо не прав, и нет ли истины в словах Истелина, что Дугал покрыл себя позором, уже теперь зайдя достаточно далеко. И докуда он намерен идти впредь, если представится возможность…
— Возлюбленные братья и сестры, — пропел Лорис, стоя лицом к конгрегации, — давайте помолимся за этого человека, избранного утолять нужды Святой Церкви Господней. Помолимся, дабы Господь всемогущий в доброте своей исполнил его беспредельной благодати.
Дугал преклонил колена вместе с прочими, наблюдая, как клятвопреступник Джедаил простирается перед алтарем в то время, как остальные епископы стоят вокруг коленопреклоненные, и даже Истелина подтолкнули на колени близ его епископского сиденья. Хор запел Куriе, гимн, который Дугал узнал даже в этой приукрашенной форме, затем ловко перешел на литанию ангелам и святым, призываемым благословить посвящаемого.
Литания все продолжалась, каденции притупляли чувства, и Дугал вернулся мыслями к своей дилемме. Хотя он и пообещал, что не попытается бежать, его долг перед Келсоном повелевал иначе, несмотря на страшные слова, которые заставил его произнести Лорис перед святой реликвией. Он понимал, почему Истелин осуждает его и считает клятву клятвой, независимо от обстоятельств, при которых она дана… Возможно, он прав. Возможно, любые уступки злу немыслимы. Но все же Дугалу казалось, что куда большее зло будет, если Келсон не узнает о том, что происходило здесь нынче, и это перевешивает тонкость любых соображений. Если можно бежать, это его долг, невзирая на страшную клятву. Если все удастся, будет предостаточно времени добиться отпущения грехов. Но он не предаст брата.
Все более раздраженный и негодующий, он наблюдал, как изменники-епископы совершают обряд посвящения Джедаила: возложение рук, помазание священным елеем, вручение кольца, митры и посоха, принесение в дар евхаристического хлеба и вина его семьей: Кэйтрин, Сикардом и их отпрысками. Хотя бы Дугала не пригласили в этом участвовать.
Но ожидалось все-таки, что он подойдет и примет причастие в числе прочих после того, как новый епископ посвятит дьякона и вместе с новыми собратьями отслужит мессу. Он был избавлен от получения святого причастия от Джедаила только для того, чтобы сам Лорис положил освященную облатку ему на язык. Дугал изо всех сил старался не подавиться, когда возвращался на свое место, сложив ладони и опустив глаза, проклиная лицемерие, свое и чужое, в этой игре, в которую другие играли всерьез, а он притворно. Он молился, как не молился никогда прежде, чтобы Господь простил ему принятие причастия с таким грузом на сердце, ожесточенном против вероломного Лориса.
Последние отголоски торжественного Те Dеum выплеснулись за ними на паперть, когда все кончилось.