— Вот же ж разверзлись сегодня хляби небесные. Прямо потоп, хочешь, ной, хочешь, сопи молча в две дырочки. Ну да ладно, не сахар, не растает. Такие неприятности меня, как ты мог убедиться, теперь не больно напрягают.
— Вижу, помотало тебя, — кивнул шофёр. — Непростая жизнь у тебя была.
— Непростая, — согласился старик. — Да только я б её на спокойную и сытую не променял. Всякое бывало, тюрьма, нары, лишения, несправедливость, голод и холод. Думаешь, меня сразу в «законники» прописали? Ничего подобного. Всегда и повсюду приходилось без просвета доказывать, что я могу, что я достоин, что не сломать меня и не объегорить. И слово держать приходится нерушимо и постоянно, чтоб никто и никогда ничего, ни крохи, не мог сказать за меня, мол, не держу я мазу или скурвился. Это сперва нелегко делать, всегда жить в напряжении. А потом втягиваешься, всё это само по накатанной идёт. Ну, всегда поступать по справедливости.
— Справедливость? Занятно. — Перебил шофёр. — Была в Элладе Астрея, богиня справедливости, дочка Зевса и Фемиды. В стародавние, былинные времена, когда люди только появились, она жила прямо среди них. А потом люди начали лукавить, воровать и грабить ближних, и тогда Астрея, кстати, последней из богов, покинула землю и вознеслась на небо, став созвездием Девы. Так что, получается, справедливость среди нас не живёт. А то, что ею называют — лишь понятие о том, как должно быть, понятие соответствия деяния и воздаяния, прав и обязанностей, труда и награды, подвига и его признания таковым, преступления и наказания, наконец…
— Вот ты шпаришь, как по писанному! — удивился, наморщив бронзовый лоб в гармошку, старик. — Люблю беседовать с умными, они всегда тебе что-то новое откроют. Это полезно для развития и общей эрудиции. Это, ты, верно сказал, про то, что справедливость теперь у каждого своя. Кто себе сколько намерил, у того она и краше. Есть общее «нечто», эдакий аморфный призрак. Все его видят сквозь туман, а разобрать толком, что там у него в руках, пряник или кнут, не могут. Вот и рисуют каждый себе в меру ума и фантазии свою личную, карманную справедливость. Об этом я подробнее тебе растолкую чуть позже. Просто слышу в мою сторону намёк твой о том, что вор я и априори жил не по справедливости. Крал что-то у кого-то постоянно, и считал это за кураж, невзирая на личности. Так ты же согласен, что справедливость теперь у каждого наособицу?
— Разумеется.
— Так значит, должен понимать, что у терпилы справедливость в законе прописана. А у меня — в понятии. Просто у нас с ним разные справедливости. Я никогда последнее у бедняка не отбирал. Вижу же, кто передо мной, босяк с последней рубашкой или туз надутый, функционер зажиревший, карманы от казённого «лаве» ломятся, а он и рад спустить их на «жорево и порево». Так ему помочь, наоборот, такому надо, чтоб не грешил он, зараза, лишить его этих средств нечестивых и образумить. Считай, богоугодную работу выполнял, в рамках именно моей справедливости.
— Изящно ты выкручиваешься, — улыбнулся шофёр.
— Себе — не вам, — тоже хохотнул старик. — Жизнь научила, она по Дарвину, естественным отбором гребёт всех без разбора, и выживают, и поднимаются только те, кто соображает быстро, мыслит широко, мозги развивает, книги читает, думает, сопоставляет, выводы свои умеет сделать на той основе. Потому и поднимает их жизнь вверх, а пентюхи косноязычные, с умом ленивым, так в низах и бултыхаются. Их вверх не ум потянет, а связи, наглость или фортуна. Только случаем шалым, удачей дармовой такие быки могут на мою планку залезть. Но с ними разговор короткий. Раскалывал я не раз эдаких, как грецкие орешки. И: «прощай, Лёпа, твоё место на насесте рядом с курами».
Старик раскраснелся, внутренним взором оживляя в себе яркие картины былого. Шофёр ему не мешал. Он любил именно слушать такие откровения, умело подбивая к этому своих пассажиров.
— Теперь по поводу моей личной справедливости. Кто-то живёт по закону божьему. Кто-то по Конституции, то бишь, по основному закону, прописанному сверху кем-то из заоблачных властных высот. Кто-то просто по людским, как большинство. А такие, как я, живут по прави́лу воровскому, по понятиям, по той справедливости, которую они сами выбрали себе раз и навсегда. И она ничуть не лучше и не хуже всех остальных справедливостей. Просто она для тех работает, кто её держится и себя в ней держит. Нельзя рассуждать или осуждать кого-то по понятиям, если сам их не блюдёшь. Только так это работает. Иначе — тебя свои же ближние, как паршивую овцу загрызут. Это только в анекдотах смешных и острых можно понятия извратить, в шутку, конечно, чтобы сухим из воды выпрыгнуть. А по-жизни это «зашквар».