— Вот я и говорю — дай стекла мне.
— Стекла? Я не даю, а продаю. Ну, чего у тебя есть?
— Напишу икону.
— Тьфу ты! Дались мнетвои иконы. Для чего они мне нужны? Ты мне подавай деньги.
Степан нетерпеливо дернул плечами. Что он за тупой человек, никак не может понять, что у Степана нет денег. Право, такой глупый человек, а еще эрзянин!..
— Если бы у тебя было что оставить под залог, тогда, может, я бы тебе и дал листа два, — сказал примирительно лавочник. — А чего у тебя есть?
— Вот если пиджак, — сказал Степан и отогнул полу, показывая подкладку.
— Этот пиджак и с дороги никто не поднимет, если случится тебе потерять его. — Он посмотрел на его сапоги. — Нешто оставишь обувку? Сапоги вроде ничего... Сам обуешь лапти.
Пожалуй, это верно, в лаптях ходить лучше будет. Да и чего жалеть эти сапоги? — они уже малы. Степан махнул рукой и согласился. Он снял сапоги, отдал их лавочнику. Мешок разорвал на портянки, здесь же свил из мочалы оборы. Лавочник дал ему старые лапти и три листа стекла, посоветовав разрезать их на мелкие карты. Нашелся и старый стекольный ящик, куда поместились и все прочие вещи: банки с остатками краски, скляночка с маслом и кисточки.
И Степан отправился в путь. Сначала дорога шла лесом. Вспомнив вчерашний день, он решил, что по лесу идти будет прохладнее. И верно — идти по лесной дороге было куда веселее. Вот если бы вместо ящика был вчерашний мешок, а то плечо разболелось. Но и это еще полбеды. Главное — ужасно хочется есть. Утром, уходя из Ардатова, он ничего не ел, трезво рептив, что в первой же деревне застеклит окно и его покормят. А тут и просвета не видно. Стоит без конца и края глухой лес.
Но вдруг так повеяло с поляны земляничным духом, что Степан поскорей снял ящик с плеча. И верно — вдоль дороги по полянкам было очень много спелой крупной земляники. И он ел ее горстями, потом набрал в картуз и тоже съел.
Уже день клонился к вечеру, когда Степан выбрался на свежие вырубки, залитые вечерним золотым солнцем, запахом земляники, усыпанные белым крупным цветом ежевики. По-вечернему звонко пели птицы, и во всем чувствовалось близкое человеческое жилье. Но сил уже не было ни радоваться, ни спешить, и Степан едва волокся. Наконец ясный солнечный простор мелькнул сквозь деревья, и Степан выбрался к полю — высокая отцветающая рожь стеной подступала к дороге.
От этого внезапного простора, тишины, близкого человеческого жилья у Степана закружилась голова. Он больше не мог идти, ноги подламывались. Где-то уже близко лаяла собака, слышался и звонкий ребячий голос...
«Отдохну немного...» — решил Степан. Он снял проклятый ящик со спины, положил его и сам лег прямо не обочине на пыльную траву. Какая блаженная сладость полилась по всему утомленному за день телу!.. Степан не чувствовал ни земли под собой, ни ящика под головой, — все было мягче райской перины. Он куда-то поплыл под вечерним небом, на котором уже выступили первые бледные звездочки. И в гаснущем от усталости сознании мелькнули прощально и счастливо лица матери и отца, которые уже простили ему напрасную трату барана, и теперь их сердца свободны для радости за Степана. Куда влечет его дорога, он и сам не знает, но противиться этой странной увлекающей силе у него нет и желания. Он вовсе не завидует счастью Михала Назарова, — прощай, добрый Михал! — как и Михал не завидует его дороге. Прощай и ты, Дёля, и будь счастлива навеки веков!..
Степан плывет под мерцающими теплыми звездами в свою прекрасную Даль, и большой ковш Медведицы дарует ему прохладу родниковой воды из бочажка у Бездны. И как звенит живой ночной простор вокруг Степановой плывущей лодки: и ночные кузнечики, и дергачи, и легким стремительным аллюром несутся по кругу быстроногие кони!..
Степан просыпается от близкого топота и людского гвалта. Это похоже на какой-то страшный обвал, на крушение.
Вокруг него стоят человек десять верховых. Кричат, размахивают кнутами или хворостинами, и кто бос, кто в исподней рубахе, без картузов. И все точно безумные, точно ночные дьяволы, нечистая сила. Или они снятся ему?..
— Это не иначе, как из ихней компании! — кричит здоровенная хриплая глотка.
— Отстегать как следует кнутом! — вторит ему визгливый петушиный голосок. И тотчас щелкнули плетки, Степан зажмурился.
— Погодите, мужики, так нельзя, надо сперва разобраться, — раздается вдруг спокойный голос.
— Чего там разбираться, стегани его разок-другой, он сразу заговорит!