Яшка понуро молчал. «Видел Петр Андреевич или не видел?» — думал Степан.
В кухне, когда сели за обеденный стол, Яшка сказал, что он не ожидал такого подвоха от Степана.
— Какого подвоха? — не понял Степан.
— А чего ты молчал насчет подгоревшего клея, когда мы левкасили?
— Откуда я знал, как ты делаешь, — сказал Степан. — Я думал, может, так надо...
— «Думал», — передразнил Яшка. — Другой раз поменьше думай!
После обеда Яшка, как и говорил, отправился смотреть на разлив Волги, и Степан опять остался один в мастерской. «Видел Петр Андреевич или не видел?» — мучился Степан вопросом, опять разглядывая архангела. Но зеленый плащ не выделялся ни по письму, ни по веселой палитре, так что хозяин мог и не заметить. Решив так, Степан дописал и плащ, и ноги и тонкой кисточкой вывел шпагу на плече. Незаметно прошло время до вечера, а поскольку Яшки все не было, он лег на его постель, которая была устроена на широком сундуке, и уснул — легко, мгновенно, будто провалился в яму.
Во дворе были протянуты веревки, и Фрося развешивала на досушку снятое на ночь белье. Белые огромные простыни лениво надувались легким утренним ветерком, и Степану они казались парусами, под которыми тихо и плавно скользит корабль, на котором он плывет, и тетя Груня, и Фрося, и Варвара Сергеевна... Отчего он других обитателей дома не зачислил в команду этого корабля, Степан и сам не знал — он не подумал ни о Петре Андреевиче, ни о их дочери Анюсе, ни о Яшке, который, только что проснувшись, рассказывал про вчерашний вечер, про толпы народа, про то, как он встретил знакомого — приказчика из москательной лавки купца Столярова.
Но Степану это было неинтересно, и он смотрел, как Фрося все прибавляет и прибавляет огромных парусов, и они вздуваются пузырями под ветром...
— ...А жизнь у этих иконописцев нудная, — рассуждал на сундуке Яшка. — Подохнешь от тоски. За целый день, если никуда не пошлют, живого лица человеческого не увидишь — одни эти пучеглазые лики. Чего в них хорошего?.. А этот вонючий скипидар — я насквозь провонял, до самых костей...
Фрося развесила по веревкам белье, взяла корзину и пошла в дом,— скоро шаги ее послышатся в кухне. Степан оторвал взгляд от огромных белоснежных простынь на веревке и продолжал скребком чистить палитру — краски насохло на ней в несколько слоев.
— Наняться бы к купцу, черт подери, — сказал Яшка, — вот у кого жизнь веселая!.. Приказчик всегда при деньге, всегда на людях, эх!..
— Чего же не наймешься, — сказал Степан, — иди и наймись.
— Наймись! Легко сказать — наймись. В купцу надо с рекомендацией идти, чтобы о тебе слово замолвили, у него, брат, не это дерьмо, что тут, у него — товар, деньги!..
Степан улыбнулся.
— Ну, чего лыбишься? Разве не дело я говорю? Я, брат, свет повидал, знаю.
Степан пожал плечами. Конечно, свет большой, и всего в нем есть, однако Степану ничего не надо, кроме возможности возиться с живописными принадлежностями, чтобы приготовить их к работе, к рисованию. Но он ничего не сказал Яшке.
— Вот увезет тебя хозяин на все лето куда-нибудь в деревню, тогда узнаешь!
— Зачем? — испугался Степан. Неужели у Ковалинского есть крестьянское хозяйство и он повезет их с Яшкой на работу? Степан даже переменился в лице.
— «Зачем»! — по обыкновению передразнил Яшка. — Да церкви расписывать, вот зачем!
У Степана отлегло с души. Он улыбнулся.
— Ну, это хорошо.
— Да чего хорошего? Дурачок ты, вот что я тебе, братец, скажу.
Степан промолчал. Он не обижался на Яшку. Да и зачем обижаться, если Яшка не хочет быть художником? Нет, он не обижается — бог с ним. Степан маленькой лопаточкой стал выскребать из баночек краску на палитру.
— Ты чего там делаешь?
— Да так, — сказал Степан. — Может, Петр Андреевич захочет порисовать...
— Сейчас ему не до рисования, — сказал Яшка.
— А чего?
— Чего, чего! Переговоры ведет с консисторией да с купцами на заказы, вот чего. Слышал я, будто на какую-то Унжу собирается — к черту на кулички. Нет, надо сматываться, — добавил Яшка грустно. — К Столярову, что ли, сходить?
Ну что же, подумал Степан, если хозяину недосуг... — и сам испугался внезапной мысли: порисовать на приготовленном на мольберте полотне!..
Яшка натягивал штаны, бормоча свои ругательства по поводу скипидара и клея.
— А где сейчас Петр Андреевич? — спросил Степан.
— Где, где... — Яшка просунул свою кудлатую голову в ворот рубахи. — Ясно где — в церковь подались всем семейством.
Он оделся, натянул сапоги, потом смял их гармошкой, притопнул и, подергивая плечами, пошел на кухню.