Против этого Марье, конечно, возразить было нечего. Она поджала губы и притихла, однако сердце ее чуяло тут что-то другое. Она спросила:
— Почему же не сказал, что повез дрова не Ивану? Разве так хорошо поступать? — вновь заговорила она.
— Я сказал отцу, кому повезу дрова.
Марья вспыхнула.
— А мне, по-твоему, не нужно говорить? Мне тоже надобно знать, где пропадает по два дня мой сын!
И хотя мать скоро успокоилась и больше не расспрашивала его, Степан чувствовал, что мать относится к нему с недоверием, о чем-то хочет спросить, но не решается. И правда, спросить она не спросила, даже и не заговаривала о городе, но через день сама собралась туда.
— Надо проведать, как там живет Иванова семья, здоровы ли все.
Она собрала небольшой узелок — гостинцы для внуков, и отправилась пешком.
Два дня Степан оставался один с маленькими братьями. Сам топил печь, варил еду. Корову доить утром и вечером приходила Назарова Пракся, мать Михала. Без матери Степану не нравилось. Не успеешь взять в руки кисть, как надо идти задать корму скотине. Вернешься в избу — Миша капризничает, есть просит, канючит: «Дай!..» Илька совсем не слушается, с утра до вечера катается на санках, дома не помогает. Портрет Степан рисует по памяти: скучно Ильке сидеть истуканом, когда так хорошо на улице!
Да и короток день, а в сумерках рисовать нельзя. Соберет Степан краски, положит их куда-нибудь повыше, чтобы не достали братья, и усядется у конца стола. Нравится ему сидеть на месте отца. Здесь как-то и сердце успокаивается, и зло рассеивается. Злится он, конечно, все еще на Дёлю. Он еще ни разу не видел ее, но ни на минуту не забывает, что она рядом живет — вон он, дом Назаровых. Утром, когда Пракся приходила доить корову, начала было расхваливать свою сноху: «Уж так она ей полюбилась, так понравилась!.. И все-то она умеет делать, и заботливая, и во всем слушается старших. А уж как любит мужа, что не дождется субботы, когда он придет домой...»
Степан стиснул зубы, чтобы не закричать на Праксю, но вдруг сорвался с лавки и выскочил вон — пусть она рассказывает Ильке и Мише, какая у нее сноха.
Но как он ни злился, а чем дальше, тем все больше хотел увидеть Дёлю, поговорить с ней.
В первый раз Степан увидел Дёлю в сумерках, когда они с Илькой вышли нарубить хвороста. А сенный сарай Назаровых как раз неподалеку. Вот туда и шла Дёля с веревкой — за сеном корове. Она увидела Степана и остановилась точно вкопанная. Степан притворился, что не замечает ее, и яростно махал топором.
— Дрова разучился рубить, не можешь за один мах отрубить такую тонкую веточку! — засмеялся Илька. — Все мимо!..
— Ты помалкивай и встань подальше, — сказал Степан.
На Дёлю по-настоящему он посмотрел лишь тогда, когда она, склонив голову, быстро пошла к сараю — в легком зипуне, в бабъем кокошнике на голове, отчего казалась выше ростом. Она шла быстро и не оглядывалась, длинные полы зипуна разлетались, точно их раздувало ветром. Степан проводил ее взглядом до самых дверей сарая, потом снова принялся за дрова.
Илька прекрасно видел, куда смотрел брат, и сказал:
— Дёля на своей свадьбе мне подарила вышитый платочек!
— Отчего же не рубашку? — сказал Степан.
— Рубашки дарят меньшим братьям мужа. Ведь я не брат Михалу, я твой брат, зачем она будет мне дарить рубашку? — простодушно разъяснил Илька.— Вот если бы она вышла замуж за тебя, тогда она бы обязательно мне подарила рубашку.
Степан отчего-то очень рассердился.
— Я тебе сказал, встань в сторону, чего лезешь под топор! Уж очень много знаешь, кому чего дарят на свадьбах.
Илька дернул плечами — чего это брат взъелся на него?
— Я могу и совсем уйти. Думаешь, мне возле тебя охота стоять?
— Уходи, только сначала забери дрова и унеси в избу. Да посмотри, чего там делает Миша, — сказал Степан.
Илька не торопясь набирал дрова.
— Да скорей, заснул, что ли?
Скоро из сарая выйдёт Дёля, ему хотелось посмотреть на нее, а Илька тут будет мешаться.
Наконец Илька нагрузился и ушел.
Обратно Дёля прошла с огромной охапкой сена на спине. Она согнулась под тяжестью, голова низко опущена...
Степан не отрывал от нее глаз, пока она не скрылась в воротах. В его сердце медленно, холодной ящерицей, заползала тягучая тоска. Заползла и свернулась там в клубок.
Нефедовы и Назаровы за водой ходят на речку в одну прорубь. За ночь она обычно сильно примерзает, каждое утро ее приходится долбить пешней. К Степану неожиданно подкралась мысль встретиться с Дёлей на речке, когда она утром пойдет за водой. На другой день он поднялся рано, прихватил с собой ведро и пешню и пошел к проруби. Его желание исполнилось — почти следом за ним на реку пришла и Дёля, неся с собой два ведра на коромысле и колун. В первую минуту она растерялась, неожиданно столкнувшись здесь со Степаном. Она поставила ведра на снег и не знала, что делать с колуном. Степан пешней долбил прорубь.
— Выходит, это ты каждое утро здесь тюкаешь колуном? — сказал он, чтобы как-то начать разговор, когда лед был сколот.
— Все работают на чугунке, приходится самой, — ответила она, не поднимая головы.
— Кто — все? — с безжалостной усмешкой спросил Степан.
— Ну, все... — Она пожала плечами. — Мужчины...
— А, мужчины! — протянул он, желая еще больше досадить Дёле.
Ему казалось, что он должен отомстить за измену, но что-то вдруг сорвалось в нем самом, и тихо, еле слышно он спросил:
— Как живешь?
— Живу, — ответила Дёля и тяжело вздохнула.
До этого Степану казалось, что если он встретится с ней, то даже не взглянет на нее, а если она заговорит первая, ответит какой-нибудь грубостью. Но вот она стоит, опустив голову, и он может сказать все что угодно, да только хватает ртом холодный воздух и не находит никаких слов.
Утренний крепкий мороз уже тонким ледком заволакивал воду в их ведрах, точно затягивал прозрачной паутинкой.
— Давай, я отнесу твои ведра, — пролепетал он.
— Что ты, что ты! — испугалась она. — Свекровь увидит, что скажет!
— Свекровь... да... — вздохнул Степан. — А не ты ли говорила, что никогда не выйдешь замуж...
Дёля склонила голову, спрятав заблестевшие глаза, прошептала:
— Разве я своей волей... — Она еще ниже опустила голову. — Ты уехал в город и ни разу не приезжал ни проведать меня, ни поговорить.
Степан почувствовал, как растаял в его груди тот неприятный холодный комок. Он его носил несколько дней и не знал, чем и как растопить его. Теперь его не было — он растаял мгновенно и навсегда.
— Дёля!.. Дёля, давай уедем куда-нибудь далеко, а?
Дёля словно очнулась.
— Вай, Степан, чего говоришь?! Разве так можно!
— Дёля!
Она поспешно нагнулась к ведрам, зацепила их на концы коромысла и быстро пошла по тропе вверх. Тяжелые деревянные ведра раскачивались, сбивая Дёлю с шага, но она не останавливалась, будто за ней гнались.
Из города Марья вернулась к вечеру. Для Ильки и Миши она принесла гостинцы — по два бублика и леденцов в бумажном кулечке. Степану ничего не дала, только скользнула по нему недобрым взглядом, да, впрочем, не особенно ему и гостинцы нужны, он не маленький. Но только отчего мать сердитая? Вины за собой он не чувствовал никакой.
Отгадки ждать долго не пришлось. Стоило им остаться одним, как мать заговорила:
— Проведала, сынок, твои городские дела, проведала!..
— Ну и что?
— А то, что неладно ты там жил, неладно. Чуяло мое сердце, да так оно и вышло.
Степан пожал плечами.
— Понаслушалась я про твоего учителя, понаслушалась, — горестно, с укором выговаривала Марья. — Чему ты у такого человека пропащего мог и научиться? Али жена его чему тебя учила! — коварно спросила Марья. — Посмотрела бы я на эту женщину, которая мужа забыла!.. Которая таких сосунков принимает!.. — Марья не выдержала, заплакала, запричитала: — Разве на такие грязные дела я тебя породила и вырастила!.. Вай, какой стыд, какой срам!..