Утром рано, умываясь, Степан заметил, как вышел отец Севастьян из амбара, где спал. «Обманула меня, чертовка!.. — И радостно подумалось Степану: — Ну, теперь не обманешь!..»
Днем Устинья пришла в церковь и взобралась на леса к Степану. Он расписывал свод. Сюжет был известный, который Степан уже писал — воскрешение Иисусом одной молодой девушки, дочери большого вельможи.
— Хочешь, напишу тебя вместо этой девушки? — сказал Степан, показывая на роспись.
— Больно мне надо, нарисуешь меня умершей!
На лесах они были одни. Дмитриев работал внизу.
— Как прохладно здесь, — проговорила Устинья, поеживаясь.
Одета она была в легкое платье, поверх рыжих волос повязан белый платок, который еще больше оттенял веснушки на ее лице. Она опустилась на колени, чтобы лучше видеть, как Степан рисует.
Внизу вдруг загремел бас отца Севастьяна:
— Каковы дела ваши, рабы божии богомазы!..
— Ой, — напугалась Устинья. — Вот увидит меня здесь...
— Не бойся, он сюда не полезет, — успокоил ее Степан. Отец Севастьян куда-то позвал Дмитриева, и они скоро ушли.
Степан бросил кисть и смело обнял Устинью. Она не отбивалась, она только зашептала, тихонько смеясь:
— Ой, разве в церкви можно обниматься!..
— Пока церковь не освящена, можно, — твердо сказал Степан.
— Пусти!..
Она дернулась. Шаткие леса качнулись со скрипом. Устинья поглядела вниз, — обмерла в страхе и схватилась обеими руками за Степана.
— То-то же, — сказал он. — Зачем вчера обманула меня? Отец твой спит в амбаре, а ты сказала...
— Ничего я тебе не говорила, отпусти, а то больше ни разу не приду сюда, — сказала она обиженным голосом.
В субботний вечер после бани пировали у диакона. Степан не хотел идти, но Дмитриев его уговорил.
— Ты художник, тебе надобно все знать и видеть своими глазами. Посмотришь, как живет диакон. Жена у него, говорят, молодая, красивая бабенка.
— Зачем мне нужна жена диакона? — отговаривался Степан. — Вы опять будете пьянствовать, а мне что за радость?
— А ты смотри и запоминай. Художнику все пригодится. Поверь мне.
Диакон жил рядом с отцом Севастьяном в маленьком доме. И было у него небольшое хозяйство, как у заправского крестьянина — корова, лошадь, овцы. Жена его, Надежда Петровна, была маленькая, круглая и крепкая, как репа. У них было четверо детей. Степан сразу же, как только их увидел, заметил, что не у всех волосы на голове были русые. У двух самых маленьких они отливали золотистым блеском. Степан и Дмитриев посмотрели друг на друга и многозначительно улыбнулись.
Пир начался. Отец Севастьян объявил, что сегодня будут пить на спор — кто больше!
— Можно, — скромно согласился Дмитриев.
Диакон тоже вдруг распалился. Он ударил по столу костлявым кулаком и крикнул:
— Пить так пить!
Жена ткнула его в седой затылок.
— Питок мне нашелся! После четвертой рюмки под стол свалишься, я тебя не буду отхаживать.
— Не свалюсь! — ярился диакон, уже хвативший стопку. — Отец Севастьян скорее свалится.
На других глядя, и Степан выпил стопку, да тут же и захмелел, выбрался из-за стола. Проходя через кухню, Степан толкнул дверь в комнату Устиньи.
— Отец, ты? — спросила Устя.
— Я, — сказал Степан каким-то деревянным голосом и, вытянув руки, пошел в темноте на что-то мутно белевшее в дальнем углу избы.
— Уходи, закричу!..
Он больно ударился обо что-то твердое коленками. Сердце колотилось так, что кровь шумела в ушах. Как слепой, ловил он сильные, бьющие прямо в грудь, в лицо руки Устиньи, наконец схватил горячие мягкие запястья.
— Больно, отпусти, — прошептала она.
— Драться не будешь?
— Не буду...
Он поймал губами ее губы, мягкие, безвольные...
Потом Устя плакала, и он утешал ее, говорил какие-то ласковые слова, не понимая их, улыбаясь в темноте. Потом, сами не зная отчего, они рассмеялись, говорили друг другу «тс-с-с», но тут же следовал взрыв громкого, безудержного смеха.
Но вдруг они словно образумились, пришли в себя и увидели, что за окном встает солнце.
— Господи, что теперь будет!.. — тихо, горестно воскликнула Устинья и, точно устыдившись чего-то, закрылась с головой одеялом и затихла.
— Ну, чего ты... — растерянно бормотал Степан, — ну не надо... Ничего не будет...
Она не отвечала, не шевелилась.
— Ну, не надо... — Он погладил рыжие волосы, не попавшие под одеяло.
— Уходи, — глухо сказала она.
Степан, стараясь неслышно ступать, но не спуская с укрывшейся Усти взгляда, крадучись выскользнул на кухню, а оттуда — в свою избу.
Дмитриева на своем сундуке не было. Степан лег на свою постель, холодную и чистую. По телу полилась какая-то непомерная легкость и приятная истома. Откуда-то издалека всплыла вдруг неясно Анюся, но такая далекая, такая чужая. Степан закрыл глаза, и она исчезла.
Ему показалось, что он и заснуть не успел, как его разбудил Дмитриев. Лицо у него было опухшее, серое, но глаза живые и веселые.
— А где отец Севастьян? — спросил Степан, думая об Усте, о том, где она сейчас...
— Да я убрался, не знаю. Сейчас, должно быть, явится.
Отец Севастьян и в самом деле скоро явился.
— Илларионыч, ради бога, помоги! Как я теперь буду служить обедню? Костлявая дубина попортила весь мой иконостас...
Он держал на лице мокрое полотенце.
— Да что с тобой?
Отец Севастьян отстранил от лица полотенце. Под левым глазом была багровая, с куриное яйцо, шишка, на правой скуле кровоточила ссадина.
— Ну каково?
— Да, — сказал Дмитриев, — хорош.
Отец Севастьян громко крякнул. Он переменил согревшийся конец полотенца, облизнул красным языком разбитую губу и с мольбой уставился на Дмитриева, точно тот мог ему чем-то помочь. Но Дмитриев только попыхивал трубочкой и с состраданием качал головой.
— На спящего налетел, дьявол! Спящего человека и прикончить не трудно, — чуть не плача, сказал отец Севастьян.
— Сколько живешь вдовцом, а не знаешь, что на чужой усадьбе спать опасно. Сделал дело и уноси ноги, — сказал Дмитриев.
— Я, что ли, виноват, что канон не дозволяет священнику жениться вторично! Да я пришел сюда не лясы точить! — вскричал вдруг отец Севастьян. — Слышишь, колокол зовет. Что делать, господи?..
Степана вдруг осенило:
— Давайте, отец Севастьян, синяки замажем краской.
— А ведь правда! — обрадовался тот. — Давай мажь скорее.
Он усадил отца Севастьяна на стул против окна и принялся за дело. Синяк под глазом скрылся за слоем кремовой краски с белилами.
— Ну, как, Илларионыч? Да глянь ты, сотона, перестань коптить!..
— Прекрасно, — сказал Дмитриев. — Ты даже помолодел, отец.
— Тогда пойду службу править, пора.
На улице по-летнему тепло. На зеленой лужайке перед церковью пасутся поповы телята.
Степан поднялся на паперть, но в церковь идти не хотелось, и он постоял, оглядывая широкую улицу, тоже зеленую от весенней травки. Самое время белить холсты — они полосами белеют перед каждым домом. Их зорко охраняют девочки-подростки, чтобы на них не набрели телята и малые ребятишки. Степан вспомнил, как он однажды маленьким истоптал у себя за огородом холсты, вот так же постеленные для беления. Тогда ему здорово досталось от сестры Фимы — она отстегала его вицей. Степан улыбнулся своим воспоминаниям...
Дмитриев был на лесах. Увидев поднимающегося к нему Степана, он отложил кисть, достал трубку и принялся набивать ее табаком.
— Что ты меня не разбудил? — спросил Степан.
— Ты думаешь, в холодной церкви лучше, чем лежать в теплой постели после свидания с девушкой? — улыбаясь, ответил Дмитриев.
— Оно, конечно, не лучше, да ведь за меня никто работать не будет, — сказал Степан.
Дмитриев пыхтел трубкой.
— Тогда спускайся вниз, а я тут закончу, — сказал он.