— Идем, и да поможет нам Бог!— согласился граф.— Но помни, что первый выстрел принадлежит мне! Если же я промахнусь,— продолжал он с тонкой улыбкой,— тогда пусть стреляют другие.
Толпа испуганных арабов окружила графа.
— Кто из вас видел льва? — спросил он.— Где он?
В эту минуту раздался страшный рев, а затем выстрел.
— Во имя Бога, вперед,— вскричал граф и бросился туда, откуда слышался рев.
Луна своим бледным светом освещала окрестности. На скале с поднятой гривой и широко раскрытой кроваво-красной пастью сидел царь пустыни. Его передние лапы прижали к земле жертву.
Это был Бертуччио, приемный отец Бенедетто, долголетний и преданный управитель графа.
Он наполовину свесился со скалы, судорожно сжимая в руке разряженное ружье. И никто не мог сказать — был ли он еще жив.
Повелительным жестом отстранив своих спутников, граф бесстрашно подошел ко льву и взглянул на него в упор.
Зверь глухо зарычал, смертельный страх обуял всех: малейшее движение могло погубить Бертуччио, если он был еще жив.
С ужасом Монте-Кристо заметил, что лев занимал более выгодное положение: он сидел на скале, и пуля графа легко могла поразить Бертуччио… Целить в глаза льва граф не мог — мешала рука корсиканца.
Бледный, но спокойный пошел граф вперед и направился к скале, на три метра удаленной от той, на которой расположился лев. Наконец он достиг ее, взошел на вершину и очутился лицом к лицу со своим страшным врагом.
Казалось, что состоится жестокий поединок. Лев поднялся и приготовился к прыжку. Именно на это и рассчитывал граф. Грянул выстрел — и лев, перекувыркнувшись в воздухе, упал на землю. Он был мертв.
Граф склонился над Бертуччио. На груди несчастного зияла рана, из которой ручьем лилась кровь. В страшном волнении Монте-Кристо поднял голову раненого и, склонившись над ним, прошептал:
— Друг, старый верный друг, откликнись, жив ли ты?
Сознание вернулось к умирающему, в глазах которого блеснула радость.
— Господин,— тихо пролепетал он,— мой добрый, дорогой господин!
Граф растирал холодеющие руки верного слуги, и его жгучие слезы падали на лицо Бертуччио.
— Ты узнаешь меня? — спросил граф, рыдая.
— Да, да, мой дорогой господин. Лев меня одолел. Подобно острым ножам его когти вонзились в мою грудь.
— О, если б я мог спасти тебя!
— Вы убили льва?
— Да, но слишком поздно!
— О, я знал, что вы придете,— со слабой улыбкой прошептал умирающий.
— Бертуччио, нет ли у тебя желания или просьбы, которые я мог бы исполнить? Говори — ты знаешь, что можешь вполне довериться мне!
Бертуччио с усилием приподнял голову.
— Сейчас… сейчас,— прошептал он, задыхаясь. еще один глоток… Сперо… вы сами.
— Пей,— сказал граф, — пей,— и поднес фляжку ко рту умирающего. Бертуччио выпил глоток и затем, собрав остаток сил, довольно явственно произнес:
— Господин, берегитесь… врагов! Я их видел… я их преследовал и… наткнулся на льва!
— Ты говоришь — враги? Правда ли это? Сколько их было?
— Двое.
Монте-Кристо содрогнулся: он сразу же вспомнил о рассказе Сперо.
— Да, двое. Я их застал… когда они… затаились возле вашей палатки… мне следовало позвать вас… но я… хотел доказать, что я… более… чем наемник. О, я так… люблю вас и Сперо…
— Добрый, верный друг, ты узнал этих врагов?
— Да… это были арабы… племени… аяссун, кажется… Кукушка мне их… описал… Берегите себя… и Сперо!
— Его я берегу, теперь говори о себе. Нет ли у тебя какого-нибудь заветного желания?
— О, если бы я смел!
— В течение двадцати лет ты был мне верным и преданным другом, я этого не забыл и не забуду. Говори, Бертуччио. И клянусь моей честью, что исполню любую твою просьбу.
— Дорогой господин мой… дело идет… о негодяе…
— Что ты этим хочешь сказать?
— Это безумие… я сознаю… я сам хотел его убить… и вы… меня удержали… но я, однако…
— Бертуччио, неужели ты говоришь о Бенедетто?
— Да, о нем, моем злом гении! О, господин, вы удивлены… но когда я держал… на руках… крошечное созданьице, обреченное на смерть…
Кровь хлынула из раны Бертуччио, он задыхался. Граф еще раз поднес ему флягу ко рту. Подкрепившись, умирающий продолжал:
— Дорогой господин мой, вы знаете, что я хотел убить Вильфора! Я ранил его, но не смертельно… я вырвал у него ящичек… он зарывал его в землю… я полагал, что в нем скрыт клад. Но вместо клада я нашел в ящичке заживо погребенное дитя, дитя несчастья! О, как я полюбил этого ребенка! Сознаю, что эта любовь была безумием. Бенедетто убил мою бедную Ассунту, любившую его, как родного сына! С юных лет он уже был преступником, лжецом, обманщиком, вором и, наконец, стал убийцей!