— Но отчего ты не ночуешь в Тулоне?
— Невозможно, я должна спешить в Боссюэ — я оставила деньги в доме патера.
— Как неосторожно! В уединенном доме, хозяин которого в отлучке!
— Но я приняла меры предосторожности: шкатулка с деньгами спрятана в крепком шкафу, и ключ у меня в кармане.
— Но шкатулка должна быть вместительна, чтобы в нее можно было уложить миллион,— продолжал как бы в раздумье Бенедетто.
— Конечно, если бы вся сумма была в монетах. Но большая часть денег разменяна на банковские билеты, золота совсем немного.
Бенедетто кивнул: он узнал все, что ему хотелось. Между тем патер встал и коротко заметил, что время свидания уже прошло. Каторжник, рыдая, обратился к матери:
— Мать, благослови меня!
Мадам Данглар положила дрожащие руки на бритую голову негодяя и набожно прошептала:
— Да благословит тебя господь!
Силы оставили ее, и она почти в обмороке прислонилась к двери, пока сторож уводил Бенедетто.
Патер старался утешить ее, но она печально покачала головой и, несколько оправившись, опустила в руку иезуита билет в тысячу франков и вышла со словами:
— Для таких же несчастных, как и я!
Минуту спустя, закутавшись в плащ, она направилась в гостиницу, в которой остановился почтальон.
18. Бегство
Ну, как дела? — встретил Ансельмо товарища.
Бенедетто, не отвечая, сел на бревно и уставился в пространство.
— Украли миллион, что ли? — нетерпеливо вскричал Ансельмо.
— Миллион будет наш,— ответил Бенедетто с жестким смехом.
— Тем лучше, мистраль как нельзя лучше подходит для нашего побега.
— В самом деле, Ансельмо? Но, слушай, через два часа мы должны быть на свободе.
— Не беспокойся, на свободе мы будем, ну а потом что? Есть у тебя определенный план?
— Конечно, ты знаешь деревню Боссюэ?
— Да, она расположена возле Оллиольских оврагов.
— Совершенно верно, в эту деревню мы должны попасть еще до вечера. Конечно, мы рискуем быть пойманными и возвращенными в заключение, если бежим среди белого дня.
— Что ты говоришь? Сегодня вовсе не белый день, и теперь уже темнеет, а через два часа будет совсем ночь.
— Но если нас запрут на понтонах?
— На это я и рассчитываю: мы должны бежать через понтоны.
— А наши цепи?
— Ты забыл Царя Грызунов?
— Опять глупости!
— Слушай, Бенедетто, я не шучу, когда дело пахнет миллионом. Пилка, спрятанная в нашем «несессере», распилит цепь в десять минут. А теперь принимайся за работу — идет надсмотрщик!
Каторжники схватились за тяжелое бревно, которое должны были отнести на барку, и продолжили свою работу с большим усердием. Ансельмо сказал правду: скоро совсем стемнело, и никто не заметил, как они направились к понтону, служившему им приютом на ночь, но теперь совершенно пустому.
— Ложись на пол,— приказал Ансельмо.
Бенедетто повиновался и начал осторожно ощупывать пол, но вдруг слабо вскрикнул, когда что-то светлое скользнуло мимо.
— Какие нежности! — грубо проворчал Ансельмо.— Ты помешал работать нашему маленькому другу.
— О, я нащупал дыру — неужели ее проделала крыса? — с радостным волнением прошептал Бенедетто.
— Ну, конечно, вот уже месяц, как славный зверек работает на нас… Ты заметил, может быть, что я всегда собирал остатки мяса и жир и натирал ими пол нашего понтона? Крыса трудилась здесь целыми днями, и теперь окончила свое дело — доски прогрызены.
— Значит, мы будем выбираться отсюда вплавь? — с удивлением спросил Бенедетто.
— Ну, наконец-то, догадался! Да уж не боишься ли ты?
— Нет, нет! — поспешно вскричал Бенедетто.— Я готов купить свободу какой угодно ценой!
— Отлично! Вот это мне нравится! Но теперь уйдем отсюда и примемся опять за работу, пока нас не хватились.
— Еще один вопрос: подумал ли ты о нашей одежде?
— Обо всем подумал, положись на меня!
Каторжники вернулись к товарищам, но скоро буря разыгралась с такой силой, что работы были прерваны, и ссыльных построили в колонны, и отвели под защиту понтонов. Паруса рвались в клочья, мачты судов ломались, как спички, одна из них с треском обрушилась на зазевавшегося каторжника и увлекла его за борт. Крик ужаса пронесся по колонне, и надсмотрщики поспешили увести людей на понтоны… Бенедетто и Ансельмо сидели в своем углу, прислушиваясь к завыванию мистраля, и чем сильнее становился рев ветра, тем радостнее бились их сердца.