— Времена меняются, и мы вместе с ними,— задумчиво улыбнувшись, сказал граф.— Мадам Данглар с благодарностью приняла предложенное место и нежно любит и Валентину, и ее дочку.
— Давно ли моя мать находится в Индии?
— Уже три года.
— И вы можете дать мне ее адрес? Я могу написать ей, сказать, что я тоскую по ней!
— В настоящее время мне неизвестно местопребывание Моррелей. Шесть месяцев тому назад они писали, что перебираются всей семьей в Пенджаб, но я надеюсь скоро получить от них известия.
Послышался глухой звон колокола, и Монте-Кристо встал.
— Дитя мое,— торжественно сказал он,— как бы вы не были грешны в эгоизме и легкомыслии в прошлом, вы искупили и загладили это тысячекратно и вполне заслужили любовь честного человека.
— О, о чем напоминаете вы мне! — прервала его Лучиола.— В прошлом я забываю настоящее! Где же Аслитта?
Монте-Кристо печально покачал головой:
— Маркиз Аслитта арестован два часа тому назад, Евгения!
— Арестован? О, Боже, это хуже смерти!
— Не предполагайте худшего, еще не все потеряно!
— Но где же он?
— В цитадели.
— О, Боже, они замучают и умертвят его!… Граф, вы всемогущи — спасите его! Аслитта — моя жизнь! Если он умрет, и я умру! Но скажите, кто же предал его?
— Вы не угадали… неужели? Предающий свое отечество не щадит отдельных личностей.
— Бенедетто! — вскричала Лучиола.
Граф утвердительно кивнул и коротко добавил:
— Евгения, в эту минуту в Милане начинается ужасная драма, развязка которой известна одному только Богу! Аслитта играет в этой драме роль, и я сделаю все, что в моей власти, чтобы спасти его!
— О, благодарю, благодарю, я верю в вас!
— Но, чтобы спасти его, мне нужна ваша помощь, Евгения. Могу я рассчитывать на вас?
— О, Боже, как я буду благодарна вам за это! Пошлите меня на смерть, если я могу спасти Джорджио!
— Сперо!
Прибежал прекрасный мальчик и вопросительно посмотрел на отца.
— Ты пойдешь со мной,— сказал граф,— хоть ты еще ребенок, но с сегодняшнего дня ты вступаешь в жизнь и должен знать, что есть наивысшее благо. Мужество и самоотверженность подкрепляют слабых и дают им силу. Если я паду прежде, чем выполню свою задачу, ты займешь мое место.
Звук серебряного колокольчика вызвал Али, которого граф поспешно спросил:
— Все сборы окончены? Все здесь?
И с облегчением улыбнулся на утвердительный знак негра.
— Али, ты знаешь свою роль,— значительно продолжал он,— при малейшем подозрительном шуме ты подашь сигнал.
Али снова кивнул: граф раздвинул голубой полог, и за ним открылась боковая лестница, устланная толстыми коврами.
— Сперо, проводи Лучиолу,— приказал он, сходя с лестницы в сопровождении мальчика и певицы.
11. Заговорщики
В конце лестницы граф отворил дверь и вошел со своими спутниками в большую залу, где собралось около ста человек. Разом поднявшись со своих мест, они обнажили головы и единодушно крикнули:
— Да здравствует Италия!
Граф с сыном и Лучиола восторженно вторили этому возгласу. Затем Монте-Кристо подошел к седовласому маркизу Санта-Кроче, пылкому патриоту, и просил его принять председательство в собрании.
Санта-Кроче кивнул и, произнеся несколько вступительных слов, попросил присутствующих на короткое время уделить ему свое внимание. Все поднялись в знак согласия, и оратор начал:
— Друзья! Патриоты! Долгожданный день настал! Впервые за долгое время прозвучал в Милане национальный гимн и смело развернулось национальное знамя! Готовы ли вы защищать его до последней капли крови?
— Помоги нам, Боже! Долой иноземцев! — раздался единодушный возглас.
— Хорошо, так слушайте же, что скажет нам граф Монте-Кристо, наш благородный друг!
Маркиз сел, а граф развернул бумагу и торжественно произнес:
— Я могу сообщить вам известие, которое в эту минуту получает маршал Радецкий: в Вене вспыхнуло восстание, и вице-король немедленно покидает Милан.
Ропот изумления, почти недоверия, пробежал по собранию.
— Мои курьеры,— продолжал граф,— быстрее императорских, и вести доходят до меня скорее, чем до властей. Император подчинился необходимости и сделал значительные уступки.
— Не нужно уступок,— раздался голос,— мы хотим свободы!
— Терпение,— значительно сказал Монте-Кристо,— император согласился на уничтожение цензуры, новый закон о печати совершенно либерален, также должны быть созваны депутаты германской и ломбардо-итальянских провинций.
Изумление все больше овладевало собранием, и кое-где слышались возгласы: