— Не могу ли я им помочь? — простонала Клари.
— Это весьма легко: бедных всегда можно найти, стоит только поискать.
— Вы позволите мне, мадам Караман, нет, я лучше буду называть вас мамашей Караман.
— Называйте, милочка.
— Итак, мамаша, мне крайне надоела Ницца!
— И мне тоже.
— Не поехать ли нам в Марсель?
— Поедемте, дитя мое.
— И вот что еще, мамаша,— робко прибавила Клари,— я бы хотела поехать туда… верхом.
— Тем лучше, моя крошка,— приехав в Марсель, вы будете совершенно здоровой.
Неделю спустя они поселились в Марселе. Гувернантка была права: юная больная быстро поправлялась, она твердо желала быть здоровой, и тот, кто видел ее верхом на лошади, крайне удивился бы, узнав, что еще недавно эту девушку считали неизлечимо больной, носившей в груди чахотку.
В Марселе Клари лицом к лицу столкнулась с болезнями, горем и нищетой — лишь теперь поняла она, какое счастье заключается в богатстве. Никто не уходил от нее без щедрого пособия или помощи, и мамаша Караман не могла нарадоваться тому, что поездка, начатая при столь грустных обстоятельствах, привела к такому прекрасному результату.
Как-то раз во время прогулки Клари повстречала Мерседес, красивое, но бледное лицо которой и печальные темные глаза произвели сильное впечатление на девушку. Оброненный платок, принадлежавший Мерседес, послужил предлогом заговорить с нею. Мерседес тоже душою привязалась к Клари: ее веселость никогда не выходила из границ, она с уважением относилась к чужому горю. Они сблизились, и вскоре Клари стала без церемоний навещать Мерседес в ее маленьком домике.
Мерседес вскоре узнала все о прошлой жизни молодой англичанки; она усердно поддерживала мамашу Караман в деле воспитания Клари. Понятно, что богатая наследница горячо привязалась к бедной и одинокой женщине.
Мерседес была счастлива — теперь у нее была подруга, с которой она могла говорить об Альбере: вот уже десять лет, как он находился в Алжире, и мать жила лишь его письмами, постоянно с восторгом перечитывая их. Альбер носил теперь фамилию Жолиетт — фамилия Морсер для него с матерью была связана со страшными воспоминаниями, и Клари заранее высоко оценила молодого капитана Жолиетта.
Альбер писал еженедельно — и вдруг замолк. Для бедной матери настало тяжелое и мучительное время. Прибытие «шакала» Кукушки, привезшего крайне тревожные известия, усилило ее горе, и, наконец, несчастная Мерседес решилась обратиться за помощью к Монте-Кристо.
Во время разговора Мерседес с Клари наш сержант, стоявший у окна, вскрикнул:
— Сейчас в гавань вошла великолепная яхта. О, теперь я разобрал надпись на корме: «Зимородок».
— Слава Богу,— рыдая, сказала Мерседес, упав на колени.— Я знала, что он вернется!
— Я уйду, мамаша,— сказала Клари, вставая,— но если что-нибудь будет решено, так я тотчас же об этом узнаю?
— Немедленно,— ответила Мерседес.— Послушайте, сержант, проводите мисс Клари и возвращайтесь… Сейчас вы можете мне понадобиться.
Сержант и Клари ушли.
Перед домиком остановилась карета, из нее вышел мужчина и вбежал по узкой лестнице наверх.
— Мерседес! — крикнул он с дрожью в голосе.
Мерседес зарыдала.
— Эдмон! Эдмон!
19. Мать
Первые минуты свидания прошли в молчании, затем Монте-Кристо подал рыдающей женщине руку и произнес:
— Мерседес, сегодня я осознал, что согрешил перед тобой: я наказал тебя слишком строго и умоляю — прости меня! Возьми мою жизнь, я не буду роптать на это: я полагал, что исполняю свой долг, а вместо того тешил свое самолюбие местью!
— Нет, Эдмон, не говори этого,— кротко возразила Мерседес,— я более чем заслужила свою участь: измена должна быть отомщена. Но то несчастье, которое сейчас меня сломило, не имеет ничего общего с моим прошлым, и поэтому-то я и осмелилась обратиться к тебе.
— Говори, Мерседес, я слушаю,— спокойно ответил Монте-Кристо.
— Ты знаешь, Эдмон,— начала Мерседес,— что в то время, когда все вокруг меня рушилось, лишь сама мысль о моем сыне привязывала меня к жизни. Не считай меня безрассудной, если я скажу, что Альбер, мой любимый сын, достоин тебя! Его письма, дышащие неизменной сыновьей любовью, поддерживали меня в эти долгие грустные годы, и читая их, я представляла, что он обнимает меня, и я жила лишь надеждой, что когда-нибудь снова увижу его! Внезапно наша переписка прервалась, я ждала дни, недели и месяцы — известий не было!
Боязливо перечитывала я все газеты, искала и надеялась, но тщетно. Я решилась, наконец, обратиться в военное министерство — ответа не было. Отчаяние мое росло.