Наконец, капитан железной рукой сжал горло пантеры, зверь глухо взвыл, в ту же минуту капитан кинжалом распорол ему брюхо.
Пантера опрокинулась на спину, обливаясь кровью. Переведя дух, капитан опустился на колени. Я подбежал к нему: пантера когтями разодрала ему грудь, он, видимо, страдал, но не дал мне осмотреть рану и только сказал:
— Позаботься о малютке, Кукушка, и не беспокойся обо мне.
Я наклонился над белой фигурой — это была очаровательная девушка с бледным лицом, застывшим от страха. Глаза ее были закрыты, плечо разорвано когтями пантеры — из него сочилась кровь.
Между тем подоспели товарищи, подняли капитана, обмыли и перевязали его рану. Я же тщетно пытался привести в чувство девочку. Капитан, не думая о себе, поспешил мне на помощь и, склонившись над раненой, прошептал:
— Только бы она не умерла!
— Этот юноша пошел в мать и непохож на своего отца,— тихо сказал Монте-Кристо, а затем спросил:
— Кто была эта девушка?
— В точности сказать не могу,— ответил зуав,— от нее трудно было чего-либо добиться. Мы узнали только, что она принадлежит к одному из племен, с которым мы воевали. Бедуины колотили ее, обращались с ней дурно. Она убежала, спряталась в кустах и там притаилась. Вдруг она услыхала около себя фырканье пантеры… Что было дальше — она не помнит. Рана ее, к счастью, была не опасна, и мы взяли ее с собой в лагерь, разбитый вблизи оазиса Лагуат. Там был ключ, вода которого считалась особенно целебной. Капитана и девочку доставили туда на носилках. Оба они были такие красивые! Как сейчас я вижу эту бедную малютку, когда она открыла свои дивные черные глаза. А капитан… ах, Господи, господин командир, немного найдется на свете таких, он совсем не был похож на своих товарищей. У него не было ни забавных интрижек, ни долгов, в бою всегда был первым — одним словом, сокровище, а не. офицер!
Похвалы зуава вызвали в душе графа целый рой смешанных чувств: если бы Альбер был его сыном, Монте-Кристо имел бы полное право им гордиться. Ненависть к Фернану Монтегю не распространялась на его сына — он ведь был еще и сыном Мереседес, и теперь графу показалось, что юноша своими личными качествами искупил грехи отца.
— Как звали эту девушку? — спросил он.
— Ее имя было Медже, господин командир, так она по крайней мере сказала капитану. Когда же он предложил ей вернуться к своим, малютка горько зарыдала и отказалась наотрез.
Мы никак не могли выяснить, кем она была,— в этой проклятой стране совсем особые порядки. Соберутся человек десять, вообразят себя нацией и изберут султана., Из слов Медже можно было заключить, что она была дочерью одного такого султана. Капитан заботился о ней, как о родной, и однажды сказал ей при мне: «Медже, ты, кажется, не особенно желаешь вернуться к своему отцу? Если ты хочешь остаться у нас, я о тебе позабочусь и буду считать тебя дочерью.»
— Что на это ответила Медже? — с любопытством спросил граф.
— Она была в восторге, плакала, целовала ему руки: ей и в самом деле недурно жилось у нас. Он обращался с девочкой, как с маленькой царевной, у нее была своя служанка, а когда капитан покидал лагерь, то поручал ее товарищам, которые усердно заботились о ней.
— Чем же все это кончилось?
— В этом-то и вся штука. Перед последней экспедицией, из которой капитан не вернулся, Медже бросилась на шею своему покровителю и умоляла его остаться. Капитан посмеялся над нею. Девочка понятия не имела о воинской дисциплине и, рыдая, повторяла одно и то же: «Не надо уходить, миленький папочка, не надо уходить!»
— О, почему мы ее не послушались! Когда я один, уцелевший от страшной резни, вернулся в лагерь, то узнал, что Медже в ту же ночь и в тот же час исчезла.
— Так эта «малютка» была предательницей? — с досадой вскричал граф.— Она знала об экспедиции и уведомила своих.
— Так сначала думал и я, но потом изменил свое мнение. Я выяснил, что еще до экспедиции вокруг лагеря бродили подозрительные личности. Медже случайно узнала одного из этих людей и с громким криком убежала в палатку.