Итак, в субботу, стараясь сбросить накопившееся напряжение, он много, но хаотично и непродуктивно работал с накопившимися в Иерусалиме документами; смыслы бумаг ускользали от него, и в то же время весь день он внутренне томился, охваченный непонятной тоской, и несколько раз звал слугу, чтобы тот принес ему воду умыть руки. Он осознавал всю нелепость своих действий, но все мыл и мыл свои руки, а легче ему не становилось. Слуги удивленно переглядывались и понимающе кивали друг другу головами. И он это видел и усмехался, как бы со стороны разглядывая себя.
Утром, на третий день пребывания в граде Давидовом, жена опять «обрадовала»:
– Игемон, я видела опять тот же сон. Тебя ждут неприятности.
– В Риме?
– Хуже.
– Может ли быть что-то хуже?
– Да, – сказала Клавдия Прокула. – Твоя распря с иудейским Богом продолжается. Галилеянин, которого ты распял, – воскрес.
Прокуратор о чем-то таком и сам по внутреннему, нарастающему волнению догадывался. Поэтому он не упал в обморок, а погрузился в странное безразличие. Вспомнил начитанного, болезненно кашляющего молодого умного Сенеку, который учил его мудрости Соломоновой: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Все вокруг суета. Суета и томление духа. Поэтому, что бы ни происходило, – не отчаивайся. Все проходит».
Он неопределенно спросил:
– Почему же молчит первосвященник?
– Возможно, еще не знает об этом. А возможно, ожидает твоей первой реакции. Готовит тебе сюрприз. Он, как я уже заметила, всегда предоставляет тебе первый ход.
– А ты, Клавдия Прокула, строишь из себя Сивиллу? Все-то тебе известно. Поверь, неспокойно у меня на душе и без твоих снов. И как меня угораздило влезть во все это! Одно дело казнить разбойников и смутьянов, призывающих свергать римлян. А тут – проповедь любви к ближнему. Излечение в Субботу. Игра в Царя Иудейского или в Сына Божия… Чувствую себя игрушкой в чьих-то руках.
– В чьих?
– О, если б я знал, в чьих! Наверное, это рука их Бога. Месть за осквернение Храма. За мраморного Тиберия, которого я там поставил. Не пойму только, почему сон о Галилеянине, о котором ты столько говоришь, послан тебе, а не мне?
Прокуратор любил жену, и ему было приятно смотреть на нее. Однако временами она его раздражала своим упрямством. Прищурив свои зеленые глаза, Клавдия Прокула сказала:
– А сон послан мне потому, что женщины вообще понятливее мужчин. Женщина София была раньше богов… Однако утешься, игемон. Вспомни своего Сенеку и утешься. Вспомни, что говорил он о царе Эдипе. Сенека не винит его за кровосмешение, за убийство отца. И даже оправдывает. Виновен Рок! Вспомни: «В чьих винах рок виновен, неповинен тот».
Жена замолчала, потом вздохнула и подняла глаза на Пилата.
– Что-нибудь еще? – настороженно спросил игемон.
– Не хотела пока тебе говорить, но, как мне только что доложил слуга, кто-то ночью зарезал нашего агнца. Зарезали и оставили на траве в луже крови.
У Пилата вытянулось лицо.
– Этого еще не хватало!.. Передай слугам: если не найдут виновного – все пойдут на галеры!
– Возможно, это какой-то знак?
– Да. Пожалуй, знак. Знак того, что согласия с первосвященником не получилось… Но знай, Клавдия Прокула, Пилат найдет и покарает мерзавца…
Тут разговор супругов был прерван появлением центуриона, который доложил, что Пилата срочно хочет видеть его тайный иерусалимский советник Левкий.
Этот Левкий – ловкий молодой еврей-проныра – служил в канцелярии Пилата и командовал разветвленной сетью шпионов прокуратора, чьи сообщения помогали Пилату хоть немного ориентироваться в жизни этого загадочного города и при надобности нажимать на нужные пружины в нужном месте и в нужное время.