Медленно, останавливаясь на каждом важном моменте, Лексей читал меморандум французского императора, а все присутствовавшие в Овальном кабинете чины слушали молча, никто не перебивал ни словом. Когда же закончил, сделал паузу, давая время осознать услышанное. Первой высказалась императрица, в ее голосе явно звучала тревога:
- Скажите, Алексей Григорьевич, что нам следует ожидать от Бонапарта, неужели начнет войну?
Лексей отвечал ей и всему совету на злободневный вопрос, из-за которого, собственно, собрались:
- Полагаю, что не пойдет на нас войной, по меньшей мере, в ближайшие годы - мы же на него не нападаем, а вот английская коалиция наверняка, так что ему сначала с ней надо справиться. Но навредить может - перехватом наших судов в море и портах, конфискацией грузов, задержанием или даже заточением торговых людей и моряков, да и на блокаду баз способен. Оставить без отместки недружественные деяния мы не вправе, нам нужно хорошо продумать ответ как на присланную ноту, так и последующие меры. Только должны понимать - не следует вступать в войну без крайней нужды, но готовиться к ней обязаны. И еще, ни в коем случае нельзя идти в коалицию с Англией - не хватало нам своими руками помогать худшему врагу!
Когда же приступили к обсуждению ответных действий на французскую угрозу, то руководителями ведомств высказывались во многом различающиеся мнения. Министр иностранных дел Вейдемейер (*православного происхождения с немецкой фамилией!) ожидаемо осторожно призвал не обострять отношения с Францией, главным противником Англии. Наверное, исходил из двух древних истин - враг моего врага мне друг и худой мир лучше доброй войны. С той же нотой предложил пойти на какие-то уступки по незначительным претензиям - дать запрашиваемую компенсацию, пообещать выдать преступников, если, конечно, их найдут, помочь с поставкой оружия и боеприпасов. С другими поступить дипломатичнее, без резких выражений и прямого отказа - мол, надо все взвесить, просчитать свои возможности, в общем, протянуть время, а там будет видно.
Министр обороны генерал от инфантерии Барклай-де-Толли высказался более прямолинейно, по принципу - какой привет, такой и ответ! Коль против нас применят силу, то и мы поступим подобно - посмотрим, кому будет хуже! Как ни странно, его поддержал адмирал Траверсе, недавно назначенный главой морского департамента - сам француз, а предложил пойти против своих сородичей. По его суждению, следовало вывести корабли Балтийского и Средиземного флотов на патрулирование важных морских коммуникаций и сопровождение торговых караванов. В случае же прямой угрозы вступить в бой с неприятелем, кем бы он ни был - француз или англичанин, либо кто-то еще. Другие министры предлагали нечто среднее между двумя крайними мерами с общим смыслом - не лезть на рожон, но и в обиду себя не давать. Итог обсуждения подвел канцлер, выразил свое решение, а императрица, разумеется, полностью с ним согласилась и утвердила.
В тот же день Лексей составил послание императору Франции и передал послу Савари. В нем он выказал сожаление по случившемуся между их странами недоразумению и готовность разрешить его миром. Согласился выплатить компенсацию за убитого посла и его жену, пообещал предпринять все возможные меры для розыска убийц, а затем выдать их имперскому правосудию. Также предложил помощь в снабжении современным оружием и боеприпасом по приемлемой цене, строительстве боевых кораблей, обучении французских экипажей, если в том будет нужда. Но предоставить свой флот и войска для участия в боевых действиях отказался прямо, без лукавых уверток. Впрочем, тут же оговорил, что гарантирует невмешательство и на стороне противника, еще раз подтверждая нейтралитет своей страны. В конце послания выразил надежду, что мудрый Император не прибегнет к высказанным в ноте угрозам, иначе России ради защиты своих интересов придется выступить против них, чего бы она не хотела.
Тем временем в стране произошло событие, вызвавшее в обществе несравненно больше толков, чем конфликт с Францией. В октябре после довольно бурных споров в правительстве, Сенате и Священном синоде, нередко доходивших до оскорблений и обвинений в корысти, а иногда и рукоприкладства между государственными мужами, все же приняли Манифест о земельном переустройстве. В нем прямо высказывалась цель освобождения крепостных и казенных крестьян от любой неволи и предоставлении каждой семье земельного надела по числу душ, считая женщин и детей. Подробно расписывался каждый шаг и сроки его исполнения в каких-то пределах в зависимости от обстоятельств в конкретных губерниях и наместничествах. На первом этапе, вводимом со следующего месяца, государство гарантировало крестьянам право на жизнь - помещик теперь не имел права убивать своих крепостных или наносить им увечья, а ответственность назначалась та же, что и за свободного ремесленника или иного работного человека. Оговаривались другие послабления - количество дней барщины, величина оброка и податей, запрет на продажу семьи по отдельности, отнимание детей от родителей и родных.