Первый дирижабль с паровым двигателем
Тем временем подрос юный император, с шестнадцати лет Лексей стал учить его премудростям управления страной. Сначала разъяснял текущие дела, давал несложные поручения, а после брал Николая на заседания правительства и Государственного совета, выезжал с ним в губернии, обходил предприятия, вел речи с народом. Не сказать, что юноша проявил серьезную заинтересованность и усердие в изучении дел, но, во всяком случае, не отлынивал от них, как когда-то случилось с Константином, и Лексей надеялся, что со временем тот станет не самым худшим императором России. В двадцать официально принял власть, по сути же все продолжал рассчитывать на мудрого канцлера, что тот найдет выход из любой ситуации, какой бы сложной она не была. Когда же Николаю исполнилось двадцать пять, Лексей заявил о своей отставке и на все просьбы юного правителя ответил отказом - мол, уже стар и сил не хватает трудиться в полную меру, да и надо дать дорогу молодым, даже подсказал, кого именно имел в виду.
Между другими делами Николай женился, вернее, мать-императрица выбрала ему невесту, а он, как послушный сын, согласился. Было несколько кандидатур из немецких и датских земель, в конце концов Мария Федоровна остановилась на дочери прусского короля Фридриха Вильгельма III Шарлотте. Предварительные переговоры через посольства прошли успешно, после будущий жених съездил знакомиться к нареченной, как-то между собой они сладили и девушку посватали. Как того требовали каноны, она приняла православную веру, назвали Александрой Федоровной и летом 1817 года молодых обвенчали. Лексей не вмешивался в происшедшие брачные процедуры, полагался на житейскую мудрость вдовствующей императрицы. Невеста ему понравилась - скромная, разумная, да и лицом недурна, - так что полностью поддержал сноху в ее выборе. После нередко встречал юную правительницу на приемах, приходилось беседовать с ней, лишний раз утверждался в мысли, что царствующему племяннику с женой повезло.
На седьмом десятке лет Лексей овдовел - сначала тихо ушла Тома, растаявшая за полгода от неведомого недуга, а еще через два похоронил Надю, сгоревшую в лихорадке, несмотря на все предпринятые меры. И вот тогда, потеряв самые близкие души, надумал уходить, ничто его более на этой земле не держало. Дети давно стали самостоятельными, внуки выросли, кто-то из них сам уже стал отцом или матерью, так что проживут без него, а утрата не велика - поплачут немного и утешатся. Собственно, мог бы еще протянуть годков пять или даже десять - сил пока хватало, - но не хотел доживать в немощи, да и чувствовал - пришла пора исполнить данное себе обещание уйти в другой мир, родной для второй половинки его души. Созвал однажды детей, пришли все, кроме самого старшего - сын Лексей со своей эскадрой сейчас находился в дальнем плавании на другой стороне света. Объявил им, что пришел его час и он их покидает, зачитал завещание и, обнявшись, простился с каждым.
Задержал лишь второго сына, Михаила, попросил его проводить в последний путь, а затем похоронить рядом с любимыми женами. Сын исполнил волю родителя, взял на службе отпуск и на своей адмиральской яхте доставил Лексея к Дивному острову. Помог взобраться на вершину и пройти к вырезанному из камня кресту, после стоял за пределами круга и, глотая слезы, смотрел, как уходит отец. Тот сидел на каменной плите, закрыв глаза и запрокинув голову в небо, а лицо его светилось улыбкой, вовсе не печальной, напротив, можно сказать, счастливой, будто перед долгожданной встречей с самыми близкими людьми. В какой-то миг вытянулся и замер, через минуту его тело сложилось и безвольно распростерлось на земле у основания креста. Подбежавший Михаил с одного взгляда понял - жизнь покинула отца, - долго сидел, обняв его, и шептал едва слышно: - Где же ты теперь, папа, как живется тебе там?
Эпилог
Сознание возвращалось медленно, а с ним и все возрастающая боль, в какой-то миг она стала нестерпимой и вновь наступило небытие. Так повторялось раз за разом, будто душа упорно пыталась, но не могла выбраться из омута серого безмолвия. Неизвестно, сколько времени продолжались эти мучения, пока однажды воля и желание выжить во чтобы то ни стало все же преодолели тот невидимый барьер между жизнью и вечным покоем. В очередном пробуждении кроме той боли, ставшей уже привычной, возникли какие-то отголоски чувств, совсем еще слабые, едва ощутимые, но как-то дававшие знать об окружающем мире. Да и мысли, вначале бессвязные, мечущиеся от одной к другой, позже вызревшие в одну - я жив! После по крохам, с трудом пробиваясь через забвение, вернулась память о происшедшем с ним, да и о нем самом.