Сразу после завершения последнего похода в октябре состоялась встреча Лексея с матерью по ее вызову. Задала пару вопросов о его семье - правда, не изъявив желания видеться с невесткой и незаконнорождённым внуком, - после спросила о главном: - Чем намерен заняться дальше, Лексей, какие у тебя планы?
О том сам он думал, узнав о заключении мира, вполне естественным казалось участие в войне против османской империи, но и не забыл о прежних планах, что высказал матери-государыне:
- Если вы, маменька, посчитаете нужным идти мне со своим отрядом воевать с османами, то готов исполнить немедленно. Сам же считаю предпочтительным заняться освоением Америки - от того, полагаю, будет больше пользы для отечества. О выгодах говорил вам в прошлый раз, повторять не стану, мнения же своего не поменял - надо брать Америку в свои руки, пока другие не заняли. Особо то касается Калифорнии - хотя там и стоит наш форт, но испанцы могут обойти и занять земли на северной стороне залива, тем самым отрезать от золотого месторождения. А лишняя война нам, наверное, некстати.
Последние слова в какой-то мере проняли императрицу, слушавшую до того с долей скепсиса - призадумалась, не стала отвечать сразу. После отпустила сына со словами: - Я вызову тебя, когда решу с нужными людьми. Пока время терпит - на месяц-другой съезди куда-нибудь, отдохни от трудов ратных, ты славно сражался!
Оформил в Адмиралтействе себе отпуск на два месяца и с ближайшим обозом отправился в Ревель проведать свои новые владения. Семью не стал брать - в наступавшем ноябрьском ненастье тяжелый дормез мог завязнуть в дороге, а так ехал в легкой двухместной карете-купе, нанятой им в каретном дворе на срок отпуска. В попутчики взял молодого флотского офицера, также едущего на побывку - с ним встретился в Адмиралтействе, когда оба оформляли отпуск и разговорились. Правда, увидев на камзоле орденскую звезду, стушевался, как будто потерял дар речи, единственно, что мог вымолвить - слова по уставу: Ваше Превосходительство, так точно, никак нет! - пока Лексей не велел отставить чины и величать по имени-отчеству.
За ту неделю, что находились в пути, Петр Макеев - так звали лейтенанта, - наговорил многого о портовом городе, тамошнем народе, принятых здесь порядках. Хотя еще со времен Петра I этот город, как и вся Эстляндия, вошли в Российскую империю, но дух остзейского чванства в отношениях с новыми хозяевами никуда не делся, особенно среди немецкого дворянства и бюргерства, до сих пор пользующихся Привилегиями. Что уж говорить, здесь считалось неприличным обращаться на русском, даже делопроизводство велось на немецком языке. И не дай боже задеть кого-то из местных - затаскают по судам и канцеляриям, где правят те же немцы. Сам наместник барон Врангель, как и все остальное начальство, также из остзейских.
Ревель, не так давно бывший губернским городом, после Санкт-Петербурга с его просторными улицами и площадями выглядел тесным и неухоженным, грязи хватало везде, даже в центре. Высадив по пути Макеева у родительского особняка, Лексей велел кучеру ехать в резиденцию наместника. Хотя он с Врангелем, генерал-поручиком, состоял в равном чине, но посчитал нужным представиться ему - на землях наместничества тот главный. Долго в приемной не задержали - уважение к Андреевскому ордену питали даже чопорные остзейцы, - вскоре сидел за столом напротив барона. Тот принял приветливо, не показывал и тени какого-либо пренебрежения. Разговорились о прежней службе - оказалось, что Врангель тоже выпускался из Сухопутного корпуса, только на двадцать с лишним лет раньше, - обсудили минувшую войну со Швецией. Она в какой-то мере коснулась и Ревеля - в начале лета на рейде порта курсировали неприятельские корабли, после ушли, так и не решившись атаковать береговые укрепления.
В Ревеле Лексей надолго не задержался - осмотрел свой особняк со двором в Вышеграде, находившийся в запущенном состоянии, нанял людей, которые привели бы его в порядок, - после отправился в поместье, расположившееся в двух десятках верст на восток от города почти на самом побережье Финского залива. Представший по пути сельский пейзаж оставлял удручающее впечатление - уж как в той же Тверской губернии крепостным жилось не сладко, то крестьяне-эстонцы находились на грани вымирания. Жалкие жилища в виде полуземлянок, ветхие строения, готовые вот-вот развалиться. Нет живности в крестьянских дворах, той же домашней птицы, а о коровах или лошадях, по-видимому, не могли здесь мечтать. Сами люди выглядели отнюдь не счастливыми - истощенные, в рваной домотканой одежде, а на лицах редких встречных видел только беспросветную тоску.