Ей потребовалась помощь, чтобы разогнуться.
- Хорошо, наденьте ее обратно, - сказала она.
Монтии повиновались.
- Я не буду просить вас, сестры, снять с него бинты и показать те синяки, о которых вы говорили - мне достаточно вашего слова. Однако заявляю вам и сегодня же запишу в наш монастырский журнал, что никаких зеленых пятен на коже я не наблюдаю. Я не потерплю разговоров, что в нашем монастыре находится… чудовище. Если вы были настолько нетактичны, что намекнули на это другим сестрам, немедленно скажите им, что ошиблись. Вам понятно?
Не дожидаясь ответа, она повернулась к юноше.
Сложно оценить человека по его безжизненному телу. Лицо мертвеца теряет благородство: оно ему больше ни к чему, - а Лестар был уже почти мертвец, так близок к смерти, как только можно приблизиться, не потеряв мельчайшую надежду на выздоровление. В облике юноши не осталось ни волнения, ни покоя.
Он был молод и хорошо сложен - этого не могли скрыть даже повязки. Молодые тоже умирают, напомнила себе настоятельница, и иногда приветствуют смерть как избавительницу от мук. Ее вдруг наполнил безотчетный восторг от того, что она прожила такую долгую жизнь и даже теперь была здоровее этого умирающего мальчика.
- Мать-игуменья, что с вами? - спросила сестра-врачевательница.
- Пустяки. Съела что-нибудь, наверное.
Итак, осмотр не дал ничего конкретного. Настоятельница повернулась к выходу. Теперь нужно было переговорить с сестрой-поварихой, а потом перейти к следующим делам. Она вздохнула.
- Всем нам надлежит выполнять свои обязанности, - напомнила она сестре-травнице, поправлявшей постель больному, и сестре-врачевательнице, склонившейся над его пульсом. - Выполнять их сполна и не выходить за пределы.
- Да, мать-игуменья. - Они почтительно склонили головы.
"Ни волнения, ни покоя, - снова подумала настоятельница. - Как будто его душа сейчас не здесь. Тело еще не умерло, но душа его покинула. Как такое возможно?"
"Кощунство! - тут же обругала она себя. - Кощунство и шарлатанство!" И поспешила вниз по лестнице, насколько ей позволяли больные ноги.
6
Мать-настоятельница давно не бывала у сестры-поварихи. С желудком, расстроенным десятилетиями неумелой монастырской готовки, она не находила удовольствия в пище и ела лишь для того чтобы поддержать свое существование. Вот и сейчас мысль о кухне вызвала у нее легкую тошноту.
Расположенный на пути в Квадлинию, монастырь был приютом для многих квадлинских девушек, слишком некрасивых или невоспитанных для замужества и слишком глупых для простейших профессий: няньки, сиделки, воспитательницы. Иногда их забирали родственники, чаще девушки убегали из монастыря сами, повзрослев и отъевшись. В монастыре за исполнительность их брали помощницами на кухню. Неплохо бы посадить одну из таких девушек у постели Лестара, подумалось настоятельнице.
- Сестра-повариха! - хрипло позвала она, с порога кухни. - Сестра-повариха!
Ответа не было, и настоятельница пустилась на поиски. В солнечном углу кухни несколько девушек сосредоточенно месили голыми коленками толстые куски хлебного теста. Такие простонародные привычки в монастыре не приветствовались, но настоятельница сделала вид, что не заметила. Она была не в настроении браниться.
Высоко на лестнице, мурлыча себе под нос и покачиваясь в такт мелодии, сестра-чашница заботливо поворачивала бутылки с монастырским вином.
- Боже милостивый, - пробормотала настоятельница и двинулась дальше.
Из кладовой бил обеденный запах: хлеб, корешки плеснецвета, старый скарковый сыр и мягкие синие маслины, от которых даже ослы отказывались. "С такой пищей не так-то сложно думать о высоком", - усмехнулась про себя настоятельница.
Дверь в сад была открыта. Тоненькие жемчужные деревца дрожали на ветру. Настоятельница вышла глотнуть свежего воздуха и полюбоваться на листья жемчужных деревьев, которые по осени становились цветом от гранитно-розового до лавандово-синего.
В изумрудной траве возле колодца примостились на своих фартуках три девушки-послушницы. Рядом с ними на кресле-каталке сидела параличная старуха, которую вывезли на прогулку. Старуху, на вид еще более древнюю и уж точно более немощную, чем мать-настоятельница, заботливо укрыли клетчатым пледом и низко, почти до бровей, опустили платок, чтобы ее не беспокоило утреннее солнце. Две послушницы лущили стручки жемчужного дерева, а третья водила пальцами по необычному музыкальному инструменту, вроде кифары, состоящему из двух перпендикулярных друг другу грифов, вдоль которых были натянуты струны. Извлекаемый звук напоминал скорее низкое жужжание, чем мелодией. Возможно, инструмент был расстроен. Или музыка слишком непривычна. Или музыкантша бездарна. Однако остальные послушницы не возражали и даже, похоже, получали удовольствия от заунывной музыки.