Какой-то стрелец в залихватски заломленной рысьей шапке, в красном длиннополом кафтане на меху, с самопалом за спиной, стоял в сторонке и хохотал.
— Ишь топочут, как стоялые жеребцы! Ну вас к ляду! К Болотникову уйду!
Таких царских бойцов — стрельцов и призванных даточных людей, осторожно пробиравшихся к народному войску, — набралось немало.
У опушки дремучего леса стояла изба, полузанесенная снегом. В ней разместился со своей свитой Димитрий Шуйский. В охране была сотня конников. От Шуйского к войскам и обратно скакали гонцы.
— В бой мне кидаться не след. Я руководствую войском, — утешал себя оторопевший от неприятных известий князь.
Битва продолжалась. Прискакал еще гонец.
— Беда, князь! Все пропало! Скончание нам!
Свита забеспокоилась.
— Будет, княже, ждать. Сгинем, спасаться надо!
Шуйский распорядился подать коня.
Вскочив на вороного иноходца, он со свитой и охраной помчался по проселочной дороге на Боровск.
Московские верхи, узнав о поражении Димитрия Шуйского, основательно приуныли. В народе шептались:
— Вот те и доконали Болотникова! Вишь как огрызнулся. Пух да перья от царева брата полетели!
Дни, недели мчались… Как-то в декабре Никола и Варвара видели толпы повстанцев, ободранных, голодных, коих гнали или на убой, или на тяжкие работы. Похолодало у обоих на душе.
— Погоди, царь-шубник! Отольются тебе народные слезы, погоди!
Услыхали, что Болотников в Калуге сел. Гадали, что будет с войском народным.
— Отобьются от Ивана Шуйского, помяни мое слово, отобьются! — уверенно говорил Никола. И Варвара в то же верила. А по улицам Москвы много военных шли, скакали… Верховые стрельцы в красных охабнях наводили порядок, отвратительно ругаясь. С грохотом ехали пушки, осадные и полевые. Иные тащили до десятка коней. Раздавался победный гул церковных колоколов, во главе с царь-колоколом Ивана Великого. Провожали войска на Калугу.
Каменные амбары склада, опустошенные во время осады Москвы, стали опять пополняться ядрами, бомбами, порохом. Вскоре три амбара были полны бочек с огненным зельем. Никола и Варвара сказали друг другу:
— Пора!
В ночь началась метель и бушевала весь день. Ледяной ветер яростно, порывами, завывая, крутя, переносил сугробы с места на место, а снег все шел и шел, бил в глаза. Движение в Москве, не говоря уже об окрестностях, почти прекратилось.
В такую-то пургу Никола и Варвара подошли к одному из каменных амбаров, где стояли бочки с порохом и снаряды. Варвара, в опушенной мехом шубке, в мужниной ушанке, с метлой в руках, стала около двери, замок которой казенным ключом открыл Никола, одетый в шубу и рысью шапку. Оба приготовились после «дела» бежать. Никола крепко обнял Варю.
— Милая, милая!
— Иди, родной! — Варвара мягко отстранила его, наблюдая, не идет ли кто. Сквозь метель ничего почти не было видно на расстоянии нескольких шагов.
Никола нырнул в дверь, забежал за бочки, стоявшие одна к другой впритык в два яруса. Вытащил из внутреннего кармана шубы толстый длинный шнур, пропитанный горючим составом. Один конец шнура сунул в бочонок с заранее чуть приподнятой доской в крышке его. Шнур протянул по полу. Высек кресалом огонек, зажег трут, а от него — конец шнура. Побежал, у двери оглянулся, увидел, как огонь быстро бежит по земле. Мелькнула мысль: «Надо бы бечеву длиннее!»
Он и Варвара помчались в пурге от амбара. Были уже у выходных ворот. Но… раздался оглушительный взрыв, за коим последовали другие. Оба были убиты летящими снарядами и кирпичами.
Перед смертью у Варвары сверкнула мысль: «Хорошо младыми умирать!» Торжествующий грохот заглушали вой пурги и рождественский благовест… Долго помнили москвичи эти взрывы. Через месяц и Иван Исаевич узнал о них — передал Ерема. Задумался, мрачная тень легла на лицо.
— Еремей! А об Николе и Варе не слышно?
— Ничего не слышно. Как в воду канули.
— Да… Могли и сгинуть…
Дней через пять после поражения Димитрия Шуйского на Калугу навалилось новое войско под началом другого царского брата, Ивана Ивановича Шуйского.
Из острога Болотников скрытно наблюдал за подъехавшим вражьим конником, осанистого вида, в ратных доспехах; конь в дорогой сбруе. «Должно, дворянин. Опять, чай, орать станет о сдаче».