— На том можно и разойтись.
Все ушли. Болотников видел, что многие из собравшихся не соглашались с ним, недовольны. Хмуро сдвинулись брови воеводы. Глубокая складка легла на лбу. «Напролом пойду супротив непорядков и несправедливости!»
Народ валом валил в церкви. Причту дел было много. Кроме служб, сколько ребят крестить, сколько свадеб да похорон справлять, о здравии и за упокой поминать!
Деньги и приношения натурой шли подходящие. Звон стоял над городом. В церквах провозглашали:
«Большому воеводе Иоанну Болотникову и его христолюбивому воинству — многая лета!»
Болотников посмеивался. «Воеводствовал бы здесь боярин, — подумал он, — и ему бы гласили многолетие! Знаю я вас, священных! Хитры зело, вьюном вьетесь. Потакаете тому, у кого сила. Ладно! Пока на мою мельницу воду льете».
Иван Исаевич ходил с Олешкой глядеть на кулачные бои.
Шли друг на друга целыми кварталами.
На этот раз выступали Ямы — окраина, заселенная беднотой. Здесь обитали ямщики, рыбари, чеботари, овчинники, лесорубы, смолокуры, землекопы, плотогоны. Много татей и женок гулящих обреталось.
Окраина двинулась на район почище и побогаче. Там жили торговцы, служилые люди, посадские, духовное сословие.
Калужане шли стенка на стенку. Обычно начинали подростки.
Орут окраинцы:
— При сюды, двинем в боковину!
В ответ кричат:
— Свалим вас в кучу! Постой, держись!
Затем шли постарше ребята. Под конец дюжие парни, бородатые мужики бились люто. Над побоищем носились вопли, крики, свист.
— Бей, робя, не жалей! Колоти, как цепом молоти!
— Эй, Митроха, шибани. Вон тово, закоперщика!
— Илюха Бородач в бой вступил! Ну, теперь держись!
Иной, выходя из свалки, ложился на снег «от несусветного колотья в грудях». У иного багровая дуля под глазом мешала дальше драться, и человек выбывал из строя. Война стихла. Надо куда-то силушку девать. Вот и разгулялась матушка-Калуга.
В бою существовали правила: «Ленжача не трожь, свинчатку в руке не крой!» Кто этих правил не исполнял, того нещадно избивали свои и чужие.
Болотников и Олешка смотрели на побоище с пригорка.
Олешке было не по себе. Его тянуло в самую гущу дерущихся. Долго он сдерживал себя, потом сорвался с пригорка и ринулся в кипящий людской котел. Его новый треух мелькал то здесь, то там. Иван Исаевич с пригорка следил за своим любимцем с интересом и боязнью.
Окраинцы погнали чистоплюев. Из кучи дерущихся появился Олешка. Лицо его сияло, под правым глазом набух синяк. Сливой вздулся нос. И смех и грех!
— Ты смотри, как тебя разделали! — тревожно заметил Иван Исаевич.
Олешка засмеялся, трогая свой вспухший нос.
— Ты меня, дядя Иван, не води боле любоваться на бой. Не в себе я бываю. Даже поджилки трясутся. В самое пекло тянет!
Болотников, шагая с Олешкой домой, рассуждал:
— Штука дикая — забавы эти. Ну, а война не дика? Куда хуже!
У наружной стены кремля притулился птичий базар. В стену вколочены гвозди. На них клетки с разным певчим товаром. И на земле расставлены в ряд клетки с синицами, щеглами, чижами, снегирями. В корзинках — голуби: турмана, красно- и чернопегие, чистарки. Сетки, западни, корм пташий: семена, сушеные муравьиные яйца. Здесь особый мирок с охотничьим азартом. Надували, обдирали, всучивали всякую всячину. Надо было держать ухо востро, чтобы не объегорили.
Олешка пришел на базар с пустыми клетками, корзинкой и всецело погрузился в эту толчею. Торговался, спорил, ругался; накупил птах, голубей и довольный пошел домой. Птиц он развесил в боковуше, а голубей посадил на чердак поближе к трубе.
Болотникову не по себе стало от пищащих, дерущихся птиц.
— Куда их тебе такая уйма? — спросил он своего питомца.
Олешка, насыпая в клетки корм, оживленно ответил:
— Я их выпускать весной стану. Радостно, когда они улетают. Человек куда разумнее, а это свершить нет мочи ему.
Иван Исаевич, как он часто делал, начал рассказывать Олешке про далекие времена.
— При царе Иване Грозном был человек один… Крылья справил тот русский человек, летал, с крыши спускался. Пробу делал да повредил он себя… Темные люди сочли: «Все это от силы бесовской», и царь приказал знатца жизни лишить. Покамест темны люди, трудно таким знатцам помыслы свои до конца довести. Время настанет, явятся крылатые люди. Инако не мыслю.
Прищурив подернутые грустью глаза, Болотников продолжал:
— Один иноземец также такие пробы делал. Помнишь, сказывал тебе про Италийскую землю. Жил в той земле италийской человек прозванием Леонардо да Винчи, живописец, ваятель. Был он и зодчий и в книжной мудрости вельми силен. Прибор строил, чтобы летать. Так и не достроил. Ученик его разбился с такого прибора, калекой стал.