— Тяжел зверюга, — довольно заметил Андрей Петрович.
У второй берлоги стал Масленников. Медведь лапой схватил рогатину, отвел ее и кинулся на охотника. Андрей Петрович упал. Его руки шарили за поясом, потянулись за ножом. Ножа не было. В схватке он отлетел далеко в снег. Посадский с искаженным лицом прохрипел из-под медведя:
— Спасай, други, пропаду!
Олешка подскочил на лыжах, выстрелил в ухо медведя из пистоля. Зверь сник. Масленников поднялся с земли и обнял улыбающегося Олешку.
— Спасибо! Без тебя сгинул бы. Медведь твой!
Оживленные, радостные, охотники приволокли туши двух медведей в избу лесника. Пополдничав, они решили двинуться обратно в город. Когда тройка стояла у крыльца, Андрей Петрович вдруг приволок откуда-то в мешке живого поросенка.
— Порося? Зачем он нам? — удивился Болотников.
— Охота на волков будет.
— Да нам езжать надо.
— Вот и поедем.
Иван Исаевич махнул рукой:
— Ладно, действуй. Поглядим, что будет. Охотники тронулись в путь. Отъехали с версту. Поросенок внезапно пронзительно завизжал.
— Ты почто жмешь? — спросил Иван Исаевич посадского, с силой давившего поросячий хвост.
— Ладно. Езжай знай. Увидишь, — усмехнувшись в русую бороду, произнес Андрей Петрович.
Так и ехали под поросячий визг. И вот совсем недалеко от дороги раздался вой. Из лесу выскочила стая волков. Лошади, обезумев от страха, рванулись вперед. Из-под копыт полетел снег. А волки все ближе, ближе. Поросенка стал давить Олешка. Иван Исаевич взял в руки вожжи. Масленников прицелился из самопала и бахнул ближайшему волку в голову. Другие разбежались.
Болотников остановил лошадей с большим трудом. Андрей Петрович подбежал к издыхающему зверю, прирезал его ножом и приволок в сани. Помчались дальше. Дорогой убили еще двух волков. Андрей Петрович хоть и свалил четвертого, но кони до того напугались, что остановить их было уже нельзя. Охотники видели, как волки рвали в клочья подстреленного.
В Калугу прибыли к ночи.
Дома перед сном трапезовали привезенным поросенком с хреном и выпили полынной настойки.
Засыпая, Иван Исаевич вспомнил о недавнем кулачном бое.
«Постой, я вам удружу», — думал он, улыбаясь.
Утром раздался частый звон большого кремлевского колокола. Горожане двинулись в кремль. На площади стоял помост. Под приветные крики толпы появился Болотников. Он окинул зорким взором море голов и громко, весело заговорил:
— Любезные калужане, дело у меня такое…
Он остановился, посмотрел на коренастого дядю в поддевке, беличьем треухе, валенках. То был шерстобит, из Подзавалья.
— Эй, дядя, как тебя величать? — обратился к нему Иван Исаевич.
— Селифан Гаврилов, так-то! — прогудел бородач.
— Ну-ка, поднимись ко мне! Подь, подь, не чинись, не гордись!
Бородач, подталкиваемый сзади, взошел на помост. По толпе прокатился громкий, веселый смех.
— Ай да Селифан, красовит больно.
— Уж и обличив, волк те заешь!
— Разной масти, право слово!
Действительно, у бородача не было видно левого глаза. Взамен его почти по всему лицу расплылся багровый синяк, нос вздулся, как свекла. Лицо было желто-красно-бурого цвета. Болотников, обращаясь к шерстобиту, жалостливо спросил:
— Ай, ай, ай, дядя Селифан, и кто тебя так изукрасил?
— Третьева дни в бою у Лапушкина колодца.
— Ну, а ты?
— Я-то? И от меня кое-кому досталось. Будут долго помнить. Так-то!
— Ин ладно, дядя Селифан. Подивились мы на тебя, шествуй с миром. Таких, как ты, после кулачного боя много. Силы вам девать некуда. Вот и деретесь! А давайте-ка силушку на иное пустим, не на мордобой, а на потребу всем.
Теплые нотки были слышны в голосе Болотникова. Толпа зашевелилась, тихо зашумела, кое-кто вздохнул.
— Душевно бает Иван Исаич.
— Нишкните, воевода говорит.
Болотников продолжал:
— Вы — сила. Сообща, значит, и двинем, силушку свою съединим. Оно сходнее, нежели корежить друг друга. Глянь туда!
Толпа обернулась, куда указывал рукой воевода. У кремлевской стены в углу лежала громадная куча бревен, досок, камней.
— На базаре вашем, к примеру, как торгуют? Как придется: с саней, с телег, а то и на земле. Не дело! Давайте-ка построим крытые торговые ряды, оконца со слюдой. На улице дождь, снег, ветер, а в рядах торгуют и в ус не дуют, товар не на земле, а на длинных, чистых ларях лежит. Что, други, скажете?
На помост поднялся высокий, тощий посадский, угрюмый, рябой, борода рыжим клином.
— Иван Исаевич и вы, народ, слушайте! Конечно, ряды — дело доброе, а токмо ныне ко времени ли строить-то их? Отстроим, а вороги из пушек разобьют, сгорят они. Вот и вся недолга. В ратное время не до стройки. Окромя того, голодуха на Калугу надвигается. Чем в новых-то рядах торговать станем? Ась? Нечем! Так я мыслю. Прощенья просим.