Воевода тяжело вздохнул. Лицо серое, усталое.
— Верно, Агафон, дела праховые! Под Выркой войско, кое мне на подмогу шло, разбито; с Серебряных Прудов ждал ратных людей — прогорело дело. Ныне токмо на свое калужское войско надежда осталася. Еще незадача: с харчами в городе туговато становится. Э, да ладно, стерпится!
На следующий день Агафон Крутков опять скрылся.
Исхудал Мстиславский, ссутулился. Ходил мрачный, раздражительный. Княжеская гордость страдала. Не подвигалось дело с Калугой.
— Запить бы, что ли, с горя! Да к вину не тянет.
Прибыла к нему дружина из Волоколамска. В ней были посадские люди и даточные мужики. Князя осенила мысль — послать дружину за реку, в деревню Секиотово, лежащую по дороге на Перемышль.
— Пусть они там орудуют, как заградители, чтобы люди и припасы в Калугу из-за Оки не попадали.
Вскоре к Болотникову явился Мишка Ионов из калужской дружины. С почтением глядя на Ивана Исаевича и волнуясь, он рассказал:
— Воевода, был я на побывке у родителей в Секиотове. Навалилась на деревню нашу рать, не велика, не мала, а тыщи две будет с лишком. Я на печи отсиживался, будто хворь во мне. Все сведал. От Мстиславского стоят. К тебе и от тебя им людей пущать не велено. Мужики ратные не больно охочи тебя воевати. Там боле об этих делах начальны дворяне смекают.
Болотников задумался.
— Будут заградители на развилке в Секиотове сидеть, как бельмо на глазу! Прогнать их надо.
Ночью он сам пошел с дружинами калужан и козельчан. В темноте удалось проскользнуть незаметно мимо вражьего отряда. Утром стали в лесу, переходившем у деревни в кустарник. Проползли чуть ли не до изб и неожиданно бросились на врагов. Начальников побили, а мужики и не думали защищаться, сразу же сдались. Согнали их в кучу, как овец. Болотников вышел к ним.
— Ну, мужики! Я — Болотников! Что мне ныне с вами делать, а? — обращаясь к толпе, свирепо пробасил он. — Смерть аль живота?
— Живота, батюшка, живота! — завопили бородачи, повалились Ивану Исаевичу в ноги. Тот грозно закричал, а глаза смеялись:
— Что в ногах валяетесь? Я не помещик ваш. И не стыдно вам, и не совестно!
Мужики, сокрушенно вздыхая, поднялись на ноги.
— А ко мне служить не пойдете, сиречь народу служить?
Те радостно заулыбались.
— Пойдем, батюшка, пойдем!
— Нам теперь все едино пропадать, ежели к Мстиславскому али до дому подадимся. И там и там — батожье до смерти!
— Бери к себе, все к народу ближе!
Захватив с собой пленных, Болотников в темноте вернулся в Калугу.
Мстиславский впал в отчаяние, узнав о прорухе под Секиотовом.
— Что ты будешь делать? Ах ты, вор! Зело хитер! Врешь — дойму тебя не мытьем, так катаньем.
Он велел согнать окрестных крестьян с санями. Те наготовили и навезли по ночам вблизи от стен острога громадное количество дров. Эти дрова, скрываясь за передвижными щитами — турами, подвезли к самим стенам. Сооружение такое называлось «деревянной горой».
Мстиславский выжидал, потирал руки от удовольствия и нетерпения.
— Постой, постой, вор! Дай только ветру на Калугу подуть. Запалю дрова, с ими и острог сгорит. Скопом навалимся в бреши, и пропадут воры.
Но ветер подул от Калуги, все усиливаясь. Закрутил снег, поднялась пурга, ни зги не видать. Приоткрылись ворота острога, вышли несколько ратников. Подобрались к дровам, полили их смолой из ведер, зажгли и убежали обратно.
Вспыхнуло пламя, сосновые и еловые дрова загорелись быстро, дым и искры полетели на московский лагерь.
Повстанцы любовались на пожар со стены острога. Один звонкоголосо крикнул:
— Еще дров готовьте! Блины печь станем!
«Врешь, вор, перехитрю тебя!» — со злобой думал Мстиславский.
Вскоре у стен острога снова появились дрова, еще больше.
Болотников призвал к себе подкопных дел мастера Павла Проскурякова. Тот был коренастый, широкий, зарос дремучей сивой бородищей. Весь какой-то замшелый, с лица на филина похожий. Хлопал вылупленными глазищами, говорил глухим, дребезжащим голосом.