Воцарилось тяжелое молчание. Потом Иван глухо сказал:
— Эх, Наливайко! Сгинул, друже, за волю, за лучшую долю народную!
Глаза его заблестели.
— Ладно! Мир тебе и слава! Иные найдутся, кои на твое место встанут.
Чулицкий тихо подтвердил:
— Да, найдутся!
Стали полдничать. Стефан рассказывал много интересного Ивану. Сообщил, что киевские мещане в магистрате дела свои ведут, воеводе не подчиняясь. Свои общины имеют. Войты и прочие выборные люди этими общинами правят. Ремесленники к магистрату приписаны, цеха свои имеют: кожевники, пушкари, оружейники, железники, плотники, пивовары и еще много других цехов. Ляхи в эти дела не встревают.
— Дядя Стефан, сказывай ты мне, а много ли цеховых людей, работных людей к Наливайке да к Лободе подалися?
Тот подумал, ответил:
— Пошло-таки порядком. У работных жизнь тоже не сладкая, як у посполитых. Бедствуют, горя вдоволь хлебают. Токмо посполитых, что звезд на небе, а работных, цеховых мало. И в войске народном они были, як иголки в сене, — где-то блеснет, раз, два и обчелся.
Много еще они разговаривали в этот праздничный день. Иван остался у Чулицкого на несколько дней.
На следующее утро он отправился-побродить по Киеву. Зашел в Киево-Печерский монастырь, спустился в пещеры. Под землей шел длинный коридор, освещенный большими лампадами, висящими у стен, а по бокам пещеры с погребенными в них схимниками. И сразу там Ивану тоскливо стало, не по себе, в этом полумраке. Старушки в темных одеяниях шуршат, шныряют из пещеры в пещеру, оправляют фитильки у лампадок перед гробами. А гробы стоят на каменных возвышениях. В одной пещере шла служба, и оттуда раздавалось мрачно-заунывное пение. А старушки все мелькали перед очами Ивана.
«С мокрицами схожи», — смешливо подумал он и скорее вон из пещер на свежий воздух, к солнцу, к людям, думающим не о загробном царстве, а о жизни. Зашел на широкую улицу. Масса людей снует туда-сюда. По улице проходят польские отряды, начальники коих гарцуют на конях; простые жолнеры, выпятив грудь, чувствуют себя победителями, смотрят заносчиво. А в толпе, словно пришибленной, Иван заметил злобные взгляды, услышал проклятия, произносимые сдавленными голосами. Чувствовалось: Киев под пятой.
Иван дошел до Софийского собора. Стоит он на высоком месте, громадный. Знал Иван, что построен по образцу Софийского храма в Константинополе. Подумал: «Красота, века стоящая незыблемо…» Вошел в самый храм. Внутри он Ивану показался тоже громадным. Купола — высоко-высоко, и там полумрак, а ниже сквозь окна бьют солнечные лучи, пред которыми бледен свет многочисленных лампад. Сверкают золотые, серебряные ризы на иконах, переливаются драгоценные камни. Взглянул выше — и там иконы, мозаикой выложены. Пятьсот лет прошло, как стоит собор, а мозаика эта не тускнеет.
Вышел на паперть; тихой улочкой стал спускаться к Днепру. Сел у одной хатки на лавочку, глубоко задумался, и опять охватило его воспоминание о Наливайке. Но теперь грусть отошла перед иным: «Умер воитель, посполитых за собой вел, сам из народа вышел, казнен за него. А народ остался, новых Наливаек даст, и будет так до той поры, когда разорвет народ кандалы свои. Не скоро, а будет». С такой думкой пошел дальше. На берегу любовался, поражался опять величием и мощью Днепра. «Петь о Днепре треба, сказывать об нем треба, токмо не умею я петь об нем и слов не хватает…»
К вечеру Иван рассказывал Чулицкому о своих хождениях по Киеву. Потом Стефан кое-что рассказал:
— Хлопец, был ты в Печерском монастыре, пещеры видел и еще иное что, а знаешь ли ты, что ныне весной в монастыре свершилося? Конечно, не ведаешь. Слушай. Ляхи — католики — нас, православных, схизматиками называют, вера-де у нас неправильная, а ихняя вера правильная. Давно-давно папы римские на нашу веру зубы точат, ихнюю веру в Украине поставить хотят и народ здесь католиками сделать. А наши духовенство и миряне этого не хотят, не хотят унии, соединения веры православной с католической. Соединение это, по думам папежников, такое, чтобы православие сгинуло. Напирают со своей проклятой унией. Иные из православного духовенства униатами стали. Сделаем-де украинцев католиками, тогда они бунтовать не станут, за Речь Посполиту стоять станут, об Украине, об Руси, о донских казаках забудут, в ляхов по духу обратятся. Вроде как об вере ратуют, а подумать пристальнее — хотят народ украинский по рукам, ногам связать. Вот и соображай: православное духовенство и миряне супротив унии идут, сиречь Украину отстаивают, не дают ей ляшской по духу стать. Честь им и слава за то. Повстанцев ляхи усмирили; понадвинулись на Киево-Печерский монастырь, кой у константинопольского патриарха в подчинении находится. А они задумали отдать его под начало киевскому униатскому митрополиту. Монастырь-де скрутим, тогда и за иные церкви монастыри на Украине возьмемся.