То, что на этот раз произошло с Болотниковым, несложно и в турецких владениях заурядно. Преступников, приговоренных к галерам, не хватало. Их посылали главным образом на военные суда. Торговым галерам все реже и реже удавалось нанимать у правительства преступников. Приходилось покупать невольников. Рабов для галер покупали отборных — молодых, выносливых, сильных. Они были в большой цене. Владелец Болотникова, оборотистый крымский татарин, купил русского молодого силача не для того, чтобы тот собирал яблоки в саду. На легкую работу годились рабы подешевле, даже мало чего стоившие старухи. Он покупал невольников и для себя и для перепродажи. Болотникова татарин продал турецким судовладельцам.
…Загляделся Иван на лучи солнца. Они пробивались сверху и играли на противоположной стенке трюма. Задумался, гребет не столь прилежно. «Эх, хоть бы на море взглянуть!» И вдруг охватила страшная тоска при воспоминании о разлуке с полюбившимся ему Хведором Горой.
…Шумит, бурлит невольничий рынок в Кафе.
— Прощай, друже Хведор, не поминай лихом!
А тот, с горькой улыбкой на запекшихся устах, отвечает:
— Лихо-то причепылось, воно з намы пийдэ, братику Иване. А може, встренемось в веселу годыну? От радисть буде! Ну, друже, прощавай!
Облобызались в слезах, разошлись, оба скованные.
Ему, как живой, представился теперь Федор…
Свистнула плеть турка, ожгла голую спину. Стиснул Иван зубы, гребет сильнее. «Шалишь — выдюжу! Увижу еще Русь!»
Рядом с Иваном сидел черный человек. Вместе были к веслу прикованы. Он ослаб, грести больше не мог. Расковали его, уволокли наверх. Турок пришел обратно, скалит зубы и показывает знаками, что гребца выбросили в море. «Со святыми упокой! Отмучился!..» — скорбно подумал Иван.
Наверх гребцов не выводили. Смена — у весел, другая спит на корме. Там же едят. Кормили хлебом и рыбой, благо ее в море много.
Думал Иван временами: «Жизнь как сплошная серая туча… Годы без просвета… Вчера как сегодня… Порой мнится, что все это сонное видение. Проснусь — и вдруг все будет по-иному… Уж не за грехи ли мне наваждение такое послано? Да грехи-то не велики были. Что Остолопа прикончил — то не грех. Все едино, как змею убить».
К веслу в пару с Иваном приковали другого гребца. Был он сухой, жилистый, сильный. Седой, бороденка редкая. Глаза запавшие, острые; сверлят из-под лохматых бровей. Иван вдруг услышал:
— Господи, боже мой! Куда же я попал, а?
Иван взволновался, даже на мгновение грести перестал:
— Да ты, слышу, русский?!
Тот тоже обрадовался:
— Ну вот, добро, добро! А я мнил, что один здесь среди бусурман. Добро! — заулыбался он, весь посветлев. — Будет с кем душу отвести!
В часы отдыха рассказывали они друг другу про свою жизнь.
— Был я во времена оны Фрол Сидорыч Савушкин, — говорил седой человек, — из Рязани-города я. Посадским человеком был, куплею убогою питался. Разорили подати да посулы. Задолжал я, а платить нечем. На правеж ставили меня, раба божия, подле съезжей избы. А на правеже, знаешь, каково стоять? Держат тебя подле приказного места, на площади иль на улице, на позорище пред всем православным народом. Стоишь каждодневно по полдня, а то и весь день, как положено тебе начальными людьми, а в положенное время приходит кат и палкой тебя по ногам хлещет, чтобы злее был. По законному счету, не боле и не мене, сколько назначено. Стой каждодневно, покуда не уплатишь или покуда твой срок не отстоишь. Вот он какой, правеж-то! А мне еще на шею тарань сушеную надевали. Понимай, значит, по рыбному делу долги мои, на рыбной купле провинился, значит. Стою я, стою, а долгу возвратить не могу. Не с чего. Поверишь ли, дням счет потерял. А что с меня взять? Гол как сокол. Отпустили, да только определили в кабальные холопы меня отдать займодавцам.
Савушкин рассмеялся. Иван с удивлением на него поглядел: «Рехнулся он, что ли? Что тут веселого?»
— Умора, ей-богу, — продолжал Фрол Сидорыч, лязгнув цепью, свисавшей с его грязной, заскорузлой руки. Гребцов отковывали на время отдыха от весла, но цепей не снимали.
— Что в том веселого? — раздраженно спросил Болотников. — Чудной ты, право!
— Вот те крест святой, что умора вышла, — заулыбался Савушкин. — Видишь ли, в тую пору голод случился на рязанской земле. Земля наша рязанская, она хлебная, а только в тот год засуха приключилась. Дворяне холопов выгоняли; дескать, кормить в такое время не стоит. Меня кабальным холопом взять не захотели. «Ну его к ляду, — говорят. — Чем его, лешего, кормить?» Меня, значит. «Теперь, — говорят, — нам лишний рот ненадобен». Не взяли, благодетели, — снова рассмеялся Савушкин.