— Истинно, истинно! И я так мыслю.
Как большинство дворян и помещиков, владевших не наследственной, не вотчинной (отчинной) землей, а поместьем, полученным за государеву службу, Молчанов всемерно стоял за прикрепление крестьян к земле, более того, к определенному владельцу. Стоял за установление крепостного права на Руси, полного и безоговорочного.
Но он понимал, что не этому человеку, сидевшему перед ним, можно говорить о подлинных чаяниях служилых дворян-помещиков, и перевел разговор на иную тему.
— За царя Димитрия подымаются люди православные. Вживе царь Димитрий! Уберег господь сына Грозного. Нашего царя-государя, на царство руссийское венчанного. До срока хоронится великий государь. Придет час, объявится.
— Того я не ведаю, — пожал плечами Болотников. — Объявится или не объявится, а время не ждет. Надо дело делать.
Молчанов встал, прошелся по комнате. Не сразу заговорил. Призадумался.
Довольно значительная часть помещиков-дворян связывала свои чаяния с «царем Димитрием», считая его, кто бы он лично ни был, продолжателем противобоярской, дворянской политики Грозного. Что Лжедимитрий был явный агент польских панов в походе их на Русь — все это они старались не видеть или не хотели понять. А некоторые силились представить себе это нашествие, как дело временное и неопасное. Был ли Михаил Молчанов сознательным предателем, сознательным агентом польских вельмож или предателем по неведению, принадлежавшим к этой наивной, ослепленной части дворянства?
Он слыл человеком надежным, просвещенным, весьма способным. Он весь отдался служению своим политическим «идеалам». Но был вместе с тем ловок, увертлив и сумел унести свою тайну в могилу.
Проницательный Болотников говорил с ним очень осторожно, языку воли не давал. Осторожен был и Молчанов.
— Исполать ему на многие лета, царю-государю нашему, Димитрию Иоанновичу, — торжественно заговорил Молчанов, осенив себя широким крестным знамением. — Да расточатся врази его! Скликаем людей православных под хоругвь его царственную. Пойдешь ли, Иване, нашею стезею? За царя, богом данного, истинного? С крестным целованием царю-государю? Пойдешь ли на подвиг великий? Живота не щадя? Готов ли смерть и муку приять?
— Что же делать, — холодно ответил Болотников, — если другого царя нету. Не можно без царя! А с боярским царем, Васькой Шуйским, нам, мужикам, непопутно.
И снова тень неудовольствия пробежала по лицу Молчанова. Болотников заметил и понял. Уж больно не по душе пришелся Молчанову тон неподатливого мужика. Но он и на этот раз тотчас же подавил в себе загоревшуюся неприязнь.
— Супротив Васьки Шуйского и скликаем всех чинов людей, — поспешно проговорил он. — В добрый час, в добрый час, Иван Исаевич! Послужи родной земле разумом своим ратным и саблей казацкой. — И, помолчав, добавил: — Ждет тебя, Иван Исаевич, честь великая. Охоч тебя зреть канцлер литовский, пан Лев Сапега. Он сюда как раз прибыл по делам всяким. В сем замке остановился. Как предстанешь пред очи пана канцлера, у него и попросишь дозволения ратные дела ихние познать.
— Пред очи канцлера? А чего мне искать в тех очах канцлеровых? — усмехнулся Болотников. Потом резко отчеканил: — Нет, мне с литовскими да с польскими боярами толковать не о чем. Нам, мужикам, с ними не по дороге. А того более с недругами Руси… Канцлер литовский без моего разговору обойдется, а я без его.
У самого же Болотникова созрела мысль: «За дворян да за ляхов, видать, человек этот стоит, за ворогов народу черному. Чуй, Иван».
Молчанов удивленно, пристально глядел на Болотникова, точно впервые по-настоящему увидел его.
— Как знаешь! — раздраженно пожал он плечами и, подумав, сухо проговорил: — Добро, буду сам бить челом канцлеру о тебе, об твоей охоте познать ратные художества Речи Посполитой.
Болотников от Молчанова пошел в городской сад, где под кленами поджидал его на лавке Михайло Иванов, пожилой, с округлым, решительным лицом, с длинной бородой. Он был из холопов, пристал к Болотникову, ехал вместе с ним на Русь. Человек верный. От нетерпения он даже поднялся.
— Ну как, Иван Исаич, как?
— Сядь, все по череду расскажу. Побеседовали. Тот за дворян стоит, царя ему дворянского подавай. Пытался меня на свою сторону приворачивать, чтобы народ черный забыл я, дворянам супротив бояр служил. А по-нашему, что бояре, что дворяне — хрен редьки не слаще.
Оба засмеялись, к недоумению проходившей разряженной белокурой пани, которая вместе с тем довольно благосклонно взглянула на Ивана Исаевича.