Шуйский много сделал для прикрепления крестьян к земле, но землевладельцев, в особенности помещиков-дворян, половинчатые меры уже не удовлетворяли.
«У этого окольничего дума о черных людях, как чирей на боку, — едко улыбнулся про себя Еремей. — И зудит, и свербит, и покою не дает».
Он опустил глаза, чтобы окольничий не увидел в них вспыхнувшей злобы.
«Вот они каковы! Хоть и старые великородные бояре, хоть и нынешние худородные земли владельцы. Ну, да ладно, помолчу, послушаю».
Матвеев продолжал:
— А теперь вникай в мои слова: Шуйский ведает, что в Путивле гроза супротив его собирается. Готовит он рать, не велику, не малу, а тыщ двадцать наберется. Походу быть месяца через полтора. Поход, сказывают, на ляхов готовят, токмо это неправда. Пойдут они на Путивль. Побудь малость в Белокаменной да ворочайся до дому. Передай, что видал да от меня слыхал. Ежели еще что нужное узнаю, гонца к вам пошлю. Иди со господом.
Хоромный холоп отвел Ерему в горницу возле стряпущей. Был вечер. Олешка играл на гуслях, около него собрались холопы. Слушали, дивились:
— Вот так гусли! Таково-то сладкозвучны да напевны!
— Гусли как гусли. Сам гусляр хорош, вот и напевны!
Вошел еще холоп, бледный, растерянный: с трудом передвигался.
— Ну что, Афонька, как?
— Сто чертяк им в ребра! Отодрали на конюшне, как Сидорову козу, вот и весь сказ! Вот жизнь! Утеку, право слово, утеку! Не выдюжишь здесь, забьют!
Ерема вспомнил, как его не раз драли, когда холопом был.
— Холопов, мужиков дерут, а они спину дают! — проговорил он.
— Попробуй не дай! — с раздражением откликнулся Афонька.
— Спевай, Олешка, про Димитрия царя! — приказал Ерема.
Слушали со вниманием, одобряли. Поротый Афонька снова сказал:
— Сбегу! — и гневно сверкнул очами. — Царя праведного искать. Пущай он и не всамделишный, а все ж, может, найду, где жизнь полегче. К гилевщикам пристану. Смотришь, и моя денежка не щербата!
Разошлись поздно. Перед сном Олешка сказал:
— А что, дядя Ерема, не уйти ли нам отсель? Больно нерадостно здесь. — Повеселевшим голосом, улыбнувшись, он продолжал: — У нас в Путивле куда вольготнее. И лес, и пашня, и жаворонки поют… Уйдем, дядя Ерема!
— Всему свой срок. Не на гулянки мы сюда ходили, — недовольно проворчал Ерема.
Глава V
Был воскресный день, ясный, солнечный. С утра стекался народ на Красную площадь. Направились сюда и Ерема с Олешкой.
Несмотря на ранний час, по площади шныряли лотошники.
— А вот оладьи горячи, плати, не требуй сдачи!
— Гречишники с конопляным маслом скусны, пекла их тетка Маланья искусна!
Везли в тележках бочонки, ендовы с питиями.
— Вот квас хлебной, сладкой, станешь с его ядреной, гладкой!
— Мед имбирной, малиновой, вишневой. Пей со господом да бери снова!
— Пироги с пылу, с жару, с зайчатиной; заутра принесем с курятиной!
— С зайчатиной али с собачатиной, ладно, давай! Больно есть охота!
В Москве становилось голодно. За снедь и пития безбожно драли. Начиналась «пятнистая хворь».
— Была я, касатка, по обету у Троице-Сергия, — без умолку болтала бойкая бабенка, — и таково-то там умилительно служат, такова-то лепота во храме! А поют, касатка, несказанно сладостно. Приложилась я к иконе Спаса нерукотворного, и легкость у меня на душе стала…
Парень в поярковом гречневике, скаля зубы, вмешался:
— Тетка, вам монахи, знамо дело, легкость дают, токмо потом вы чижолы становитесь, ха, ха, ха!
— Ах ты, шпынь непотребный! Баешь, сатану тешишь! Чтоб у тя язык отсох!
Ерема с Олешкой пели, гуслярили и заводили свои речи о тяжкой доле народной, о неправдах боярских.
Ерема рассказывал о славном граде Путивле, где вольная жизнь нарождается и собирается рать против супостатов.
Один, с виду посадский, тихо сказал другому:
— Яшка, наше истцово дело тебе еще не свычно. Смотри, не зевай. Слухай в оба уха! Ежели что супротив государя, бояр учуешь, хватай! Наших тут много. В приказ сволокем!
Олешка расслышал слова: «В приказ сволокем!» — шепнул Ерехме. «Слепцы» приметили соглядатаев и поспешно затерялись в толпе.