Сшиблись… Началась яростная рубка. Казаки саблями рассекали древки татарских пик. Иван увидел, что Кокин, как бритвой, срезал саблей голову налетевшему на него татарину. Но в Кокина нацелился из лука другой татарин. Иван пальнул в него из пистоля. Татарин свалился, конь его убежал, звонко заржав.
Иван не замечал, что творилось в других местах. Он только яростно бился. В пылу битвы подскакал к походному атаману, раненному стрелой в левую руку, вырвал стрелу, разрезал ножом рукав кафтана и рубахи, быстро перевязал рану полотняным бинтом, предварительно засыпав ее порохом. Во время перевязки кони их стояли рядом. Атаман правой рукой застрелил лезшего на него татарина с пикой.
— Спасибо, односум! — весело крикнул он.
Улыбнувшись и сверкнув белыми зубами, атаман поскакал на правый край. За ним понеслась громада казаков. Туда же ринулся и Иван.
Враги не выдержали, кинулись вспять. Атаман, за ним казак с красным стягом появлялись в самых опасных местах. Казачьи сотни сжимали бегущих татар, рубили беспощадно. К концу битвы от нескольких татарских загонов почти никого не осталось. Казаки наловили целый табун лошадей. В арбах у врагов нашли много длинных тонких ремней. Кокин, к которому подъехал Иван, со злобой сказал, рассматривая ремни:
— Ишь, душегубы, для полоняников готовили! Связывают за руки да тащат в свое поганое царство!
Когда победители возвращались, по всему полю битвы валялись мертвые тела татар. Стонали раненые. Кокин поучал Ивана:
— Супротивника в бою убьешь, сорок грехов на том свете простится. Так-то, брат!
Походный атаман, проезжая мимо Ивана, морщился от боли: рана не давала покоя. Крикнул Болотникову:
— Из тебя, односум, добрый вояка будет! Иван покраснел от удовольствия.
Глава III
Солнечный день, жаркий, веселый. Серебрятся волны, пенятся и сверкающими брызгами разлетаются на песке. У берега стоят несколько расшив, много стругов. Казаки по сходням стаскивают мешки с зерном и мукой и пока тут же на берегу складывают их. Для дальних станиц хлеб будет свезен в сараи, а раздорские получают его сразу. Хлеб не сеют. Москва кормит, от нее зависит Дон. Так уж исстари повелось. Дон себя и московские рубежи оберегает, за то и получает благодарность. А благодарность эта зависимостью обернулась: придержит Москва хлеб — и плохо Дону. Вольность вольностью, а все же из царских рук гляди.
Весь народ из Раздор собрался на берегу Дона. Пестрая толпа, шум, веселье, скрип телег, лошадиное ржание… Тут же крамари с тележек продают пиво, мед, печенку жареную, лепешки… Под ракитой сидит кобзарь, играет и поет про казачью волю, про степи родные, про синее море, про то, как казаки на стругах несутся по тому морю буйному за славою… У куч с хлебными мешками толпятся казаки, тут же с весов и получают, что каждому с семьей его причитается.
Болотников, выбранный за смелость и смекалку сотником, и его казаки уже получили хлеб по записи. К нему подошел посыльный.
— Скорей, сотник! Атаман кличет.
Передав свой мешок с мукой на сохранение одному побратиму, Болотников поскакал до атамана.
Атаман нетерпеливо расхаживал по куреню, заложив руки за широкую спину. От тяжелых шагов скрипели половицы, в шкафу дрожали серебряные и золотые ендовы, корчаги, чашки, ковши. Вошел Иван.
— Что мешкаешь, заждался тебя.
Атаман вздернул голову, как боевой конь, так что чуб закачался, и уставился в пришедшего серыми ястребиными глазами. Болотников, со своей стороны, тоже в упор глядел на него. Не опуская глаза, отчеканил:
— От посланца услыхал, немешкотно прискакал. Что надо, атаман?
Тот показал рукой в угол, где на широкой лавке кто-то неподвижно лежал в рваном бешмете, в стоптанных чувяках, на голове — тряпка с запекшейся кровью.
— Вот зри! Из Белой Криницы — знаешь, у рубежа хутор, — оттоль, вырвался от татар и прискакал. Конь еле дотянул, свалился; он сказал что треба, умер. А там пожжено, убито, угнано. Бери три сотни, гони наметом, побей татаровье. Не серчай!
— Слушаю, не серчаю, исполню!
Он исчез, атаман продолжал безмолвно ходить, временами взглядывая на мертвого. За оконницей шумели от ветра листья клена, жалобно ворковала горлинка.
Болотников вышел от атамана возбужденный, раскрасневшийся. «Татаровью не поздоровится! А пока… пока не стану чинить утеснения нраву моему. Разгуляться треба! Веселись, душа! Пей! Бей ворогов до скончания, а смерть придет, помирать будем! Нынче сердце разгула просит». Он скорыми шагами вышел за город, к берегу Дона. Там стоял шинок, злачное место для всех гуляк. Болотников хотя и бывал здесь, но в исключительных случаях.