Закаменела Варвара в этой своей тайной мысли. Стала она исподволь, незаметно расспрашивать деда, бабку, приемыша о «житье-бытье» в съезжей избе, в которой все дело сыска, избиений, пыток воевода передал этому самому дьяку-хорьку. Узнала, где дьяк живет. Оказалось — близ съезжей избы. Узнала, когда дьяк утром идет в съезжую и вечером домой уходит, можно сказать, довольный после «трудов праведных». Много ей приемыш, по простоте ребячьей, рассказал нужного. Дед, тот усомнился в расспросах ее:
— Ты что, девонька, все про дьяка баешь? На кой ляд он тебе нужон? Сокрылась от евонного убойства и благодари господа! А то — где живет да что делает? Плюнь на злодея, и да благо ти будет.
Варвара посмеивалась, а глаза горели огнем неугасаемым, как искры из-под пепла горят в ночку темную да осеннюю. И опять вспоминала Варвару великомученицу: «Коли надо будет, опять муку приму, как она; токмо не за царство небесное, а за дело земное, справедливое, народное».
Как-то вечером она пошла с Никишкой гулять по Волоколамску, в шаль хозяйкину завернута. Бродили они около съезжей. Тут ей Никишка показал избу дьяка, потом шепнул:
— Вот и сам он!
Тот шел, не таясь, один; видать, уверен был в своей безопасности. Варвара его узнала; злоба лютая шевельнулась в ее душе. Скорее ушла с Никишкой.
Из разговоров Варвара знала, что в лесах вокруг Волоколамска станичники водятся, ватага великая. Стрелецкие сотни, кои в городе стояли, не решались наступать в эти леса. Варвара так и решила: «Убью хоря, в обрат к деду не пойду. В леса подамся». Девка была здоровая, считала, что с дьяком справится. Стала она одна по вечерам хаживать близ хаты дьяка. Одежа теплая — дед с бабкой ей подарили. Киса малая под армяком; в ней — сухари и в карманах съестное положено. Под армяком топорик пристроила; нашла его случайно, ржавый. По вечерам так-то вот и гуляла, воздухом осенним дышала, на звезды и луну любовалась, а саму дума все сверлит: «Скоро ли?» И от думы той сердце замирает. Деду Пафнутию сказала:
— Пафнутий Михалыч, в скорости уйду от вас, поправилась. Великое вам спасибо за уход да ласку!
Дед, подняв глаза от лаптя, перестав действовать кочетыгом, спросил:
— А куды, девонька, подаешься?
— Туды, отколь пришла.
— Ну, добро, добро!
Старик опять взялся за лапти, которые готовил на продажу.
Раз темным, ненастным вечером Варвара шла по той улице, где дьяк хаживал. Приглядывалась. Навстречу кто-то идет. Догадалась: вблизи хорь! Поравнялась с ним.
— Дяденька, а как тут в Теребенково пройти?
Тот остановился. Варвара выхватила топор, рассекла голову. Дьяк без звука свалился. Оттащила его за ноги в канаву. Огляделась по сторонам. Никого не видно, тихо. Только за соседним плетнем собака лает, надрывается. Варвара бросила ей сухарь. Та замолкла. Пошла мстительница из городка не спеша, торжествуя: «Вот и посчиталась с хорем за себя и за иных мучеников! Прощайте, Михалыч, Астафьевна, Никишка — добрые люди!»
Вышла на большую дорогу, и на душе широко, вольно стало. В прорехе меж тучами заблестела звездочка, скрылась… Темно… Варвара с дороги перешла в лесок, скрылась…
На следующий день в Волоколамске жизнь текла, как и раньше, по-старому, по-бывалому, с оглядкой на власть царскую, с опаской, как бы чего не вышло. Но внимательно слушавший, пристально глядевший заметил бы кое-что. Вот стоят два посадских на углу, тихо ведут разговор:
— Ухайдакали Верхушкина; дело доброе совершилося!
— Правильно, Листратыч! Всех бы их подчистую.
— Глянь и нишкни! — Посадские разбрелись, увидев подходившего царского сотника.
— Эх, Селифановна! Стряпка евонная сказывала: лежит сама на перине, как тесто, ревом ревет, заливается…
— Ну и пущай ревет! Вот и отлились им, кровососам, слезы народные!
Женки одели ведра на коромысла и ушли от колодца. Слухи, слухи ползли по городу, пугали домовитых, радовали бедноту. Пошел сказ о том, что Верхушкина встретил в темноте громадный станичник, вначале выбил кулачищем несколько зубов, потом бахнул по голове топором; забрал деньги, одежу; сдернул исподние и для смеху забил в гузно палку.
Потащили какого-то мужика на съезжую, который говорил на базаре:
— Постой, постой, вот скоро сам Болотников подступит, небу жарко станет!
Пафнутий Михалыч в этот день не работал, сидел со старухой и Никишкой дома. Ели тюрю. А потом сам и говорит тихо:
— Так, так! Верхушкина убили! А кто? Вот то-то, кто? А Варвара где? Ась! То-то вот где? Пропала, как туман, рассеялась! А это время все про Верхушкина-злыдня узнавала, как он да что он? Вот и узнала. Его нет на белом свете, и она сокрылася.