В свою очередь рассерженная Варвара внезапно подскочила к мужику, живо вырвала у него самопал. Тот растерянно моргал глазами.
— Ишь дурень! Не с такими-то справлялася. Сказывай, кто там всамделе живет?
Покрасневший мужичок ответил:
— Василий Овчаров там атаманит, а мы все — евонные люди, супротив царя, бояр, дворян идем.
Варвара почуяла, что он правду говорит.
— Ну, коли так — веди!
Самопал позже отдам.
И вот шествовали: мужичок, а сзади Варвара с самопалом. Подошли к закрытым воротам. Никто их не заметил.
— Как звать?
— Анисифор.
— На самопал, Анисифор почтенный. Токмо знай: у меня вот что! — Варвара показала пистоль.
Мужик сразу проникся к ней уважением:
— Ишь ты какая!
— Узнаешь — какая. Стучи.
Открылись ворота. При входе Анисифор передал Варвару стражам, сам скрылся.
Идя к атаману, Варвара с любопытством оглядывалась. Кругом шалаши, землянки, срубы, крытые дерном, корой. Все эти немудреные постройки, видать, были недавние. В разных местах острога много народу усердно плотничало. Подошли к одному срубу, на крылечке которого сидел сам атаман Овчаров, как сказал Варваре сопровождающий ее, который тут же и ушел. Спокойным жестом атаман показал Варваре место тоже на крылечке, и оба стали друг друга молча разглядывать. Был он среднего роста, грузный, раскосые черные глаза навыкате, монгольский облик лица. За кушаком сукмана — пистоль. Синяя мурмолка с лисьей опушкой сдвинута на затылок. Он залюбовался Варварой, заулыбался, обнажив крепкие желтоватые зубы.
— Что-то ты с монашкой схожа: и покрыта так, и одежа темная.
— Верно, атаман! Я — монашка, токмо не церковная, а народная, — напористо ответила она.
Варваре он не понравился. «С рысью схож. Сторожкой с им надо быть!» Рассказала о своих злоключениях и о том, что убила Верхушкина. Атаман усмехнулся:
— Вот еще что сказываешь! Не верю!
— Ну и не верь. Твое дело. Токмо слушай. В Волоколамске при съезжей избе два сарая. В одном мертвых складывают. И я там лежала. В другом завсегда народу уйма, тех, коих на пытку гоняют, а потом в мертвецкий сарай тащат. В съезжей избе днем воевода, дьяк, подьячие, писцы дела вершат. Там же грамоты всякие хранятся: крестьянские порядные да записи холопов, закрепленных за помещиками. Все это я проведала. Свершим доброе дело: средь бела дня зажгем съезжую, а пытошных из узилища вызволим!
— Ишь какая ты скорая! — с удивлением и невольным уважением к ней ответил Овчаров. Потом, видать, загорелся: — Ладно, будет по-твоему. Дело сказываешь. Заутра тронемся!
Атаман отправил Варвару в стряпущую. Там она у стряпки Федосьи, пожилой, кроткой женщины, со скорбным выражением лица, и переночевала. Перед сном Федосья рассказала ей, как Федосьина мужа в Москве запытали, в Земском приказе. Долго она горевала, а за ней и Варвара всплакнула; потом со злобой воскликнула:
— Подожди, Федосьюшка! Отольются им, катам, наши слезы!
Дорога из Москвы в Троице-Сергиевскую лавру… Разгорается утренняя заря, золотит облачка. Еще прохладно, но день обещает быть жарким. Кругом бескрайние леса. Они подступают к деревне, расположенной по обе стороны дороги.
В деревне со скрипом отворяются ворота, калитки. Бабы выгоняют на пастьбу скотину. Поднимая пыль, она бредет, а сзади шествует молодой пастух. Колпак сдвинут на затылок, лицо сосредоточенно. Длинный кнут щелкает по спинам скота. Потом волочится за пастухом, когда тот играет на рожке. Наивная мелодия звонко разносится и пропадает в лесах…
Из одной избы, провожаемые прощальными возгласами хозяйки, вышли два человека. За спинами котомки, в руках — батожки. Один из них, высокий старик, сановитый, важный, в добротной одежде, говорит:
— Давай, Вася, еще раз прочтем грамоту подметную, что в избе нашли.
Старик внимательно озирается, убеждается, что вблизи нет никого, вытаскивает из-за пазухи одну из «прелестных грамот» Болотникова. Он бегло просматривает ее. Видать, не раз уже читана. Хочет положить снова в боковой карман.
Вася, худощавый, стройный паренек лет шестнадцати, с задумчивым бледным лицом, удерживает старика за руку. Тоже сторожко озирается.
— Дядя Мирон, не лучше ли нам приладить грамоту к тыну, али вон к тому кусту, чтоб люди чли…
— Нет, Вася, лучше к Троице-Сергию ее снесть. У лавры приладим; незаметно, в темноте. А утром почитают. Там народу, чай, поболе соберется, нежели у твоего куста, — улыбается старик.
— Вот это дело! — басовито, ломающимся отроческим голосом, одобряет паренек.
Старик, однако, усомнился в правоте своих слов.