— На народной крови воздвигнуто, — произнес Болотников, обращаясь к свите и указывая на дворец.
Помолчав, добавил:
— Здесь будет стан мой. Отсюда начнем бои за Москву.
На следующее утро вокруг Коломенского закипела работа. Накладывали одни на другие в три ряда сани, набивая их сеном и соломой, и поливали водой. На морозе получился вал из дерева и льда.
Иван Исаевич то командовал, то сам брал в руки пилу или топор. Понатужившись, поднял и понес на вал громадное отесанное бревно.
— С таким воеводой не пропадешь. Наша кость, черная, — любуясь Болотниковым, произнес веселый мужичок.
— А взор, что у сокола, — в тон ему добавил высокий широкоплечий ратник.
Прискакал гонец. С удивлением смотрел он, как Иван Исаевич обтесывал топором толстую дубовую сваю, думал: «Вишь, как раскраснелся, на морозе-то работаючи. Не нашим начальникам чета».
Он низко поклонился Болотникову, отиравшему с лица пот.
— Челом бью тебе, воевода, от Прокопия Петровича Ляпунова, от Григория Федоровича Сумбулова да от Филиппа Ивановича Пашкова, воевод наших. Стоят они со дружинами в слободе Котлы и возле. Дожидаются тебя. Просят пожаловать.
Болотников пытливо глянул на гонца и сдержанно произнес:
— Езжай вспять, гонец. Передай воеводам: жду их у себя.
На следующий день в Коломенском, во дворце, состоялась встреча. Болотников вышел в большую дворцовую палату с несколькими своими военачальниками.
Шумно ввалились в палату Ляпунов, Сумбулов и Пашков.
— Воевода, здрав буди!
— Рад слушать ваши речи приветные, — с достоинством произнес Болотников.
Федор Гора весело и довольно явственно шепнул соседу:
— Вийско наше не маленькое, не плохенькое. А тут и пидмога. Зовсим гарно! Боже ж мий, як гарно!
Лицо у него сияло, словно Федор проглотил меду, а язык работал у него с хитрецой, по пословице: «лопоче, лопоче, чого вин тильки хоче?»
Иван Исаевич помалкивал, приглядываясь к прибывшим.
Вот Прокопий Ляпунов. Высоченный, здоровенный; кулаки, словно кувалды молотобойные, усищи и бородища белокуры. Вид у него новгородского ушкуйника, добытчика злата-серебра, каменья драгоценного, рухла дорогого. Дворян. Богатый рязанский помещик. Полувоин, полукупец.
Иван Исаевич перевел взгляд на Григория Сумбулова. Рязанский воевода набрал дружину из дворян и торговцев. Среднего роста, смуглый, черноволосый, горбоносый, некрасивый; он был горяч, не терпел возражений; роду-племени чеченского.
А вот боярский сын, веневский сотник Пашков, Филипп Иванович, по прозванию Истома. Красавец! Лет тридцати, среднего роста, широкоплечий, синеглазый. Доспехи и епанча на нем красного бархата. В самом деле — Истома. Многие женки и девы истомились по тому ли воеводе Пашкову, а ему хоть бы что. Хохотнет и к другой красавице стопы направит. Храбр, честолюбив, заносчив.
Прикинул мысленно Болотников: кто они, чем дышат?
«Дворяне да бывший воевода царский — соратники не прочные. Ладно пока! А дальше видно будет», — думал он.
Приветливо улыбался Иван Исаевич, а глаза были холодные, пытливые.
— Рад вам, гости дорогие! Слышал я о подвигах ваших, дивился, а ныне господь привел совместные действия начать. Теперь мы хитрену Шуйского залучим в мешок, как кота блудливого, право слово!
Громким хохотом ответили гости на «шутейные» слова Болотникова.
Уселись по местам. Пошла беседа о ратных действиях. Небрежно развалившись на мягком кресле, с гордостью поглядывая на окружающих, начал Истома Пашков:
— Рать моя тыщ за сорок будет. В ей веневичи, да туляны, да каширяны, и с иных городов. Я сам их супротив царя поднял. Слыхал ты, чай, Иван Исаич, что я к тебе из Путивля иду. Под Ельцом рать немалую разбил с воеводой ихним, князем Воротынским. А воевода Сумбулов со рязанами сам ко мне от Воротынского перешел.
Пашков насмешливо улыбнулся, взглянул на Сумбулова. Тот заерзал на месте, чуть покраснел и обидчиво сказал:
— Ну и что же? Ты, Истома, сам знаешь: не гоже мне ныне за Шуйского стоять, жмет он наше дворянское сословие.