Пашков продолжал:
— К слову говорено, Григорий Федорович! Дале шел я, как тебе ведомо, через Новосиль, Мценск, Тулу, Венев, Каширу. Под Коломною пристал ко мне наш славный Прокопий Петрович Ляпунов, со дружиною малою, да весьма крепкою. Дворяне все рязанские. Коломна нам не сдавалася, приступом ее взяли, жителей побили, городок вынули. И свершилося у села Троицкого великое побоище. А был там воеводой царским князь Мстиславский. Состоит он у царя первым боярином; полководец многоопытный. А с им брат царя Дмитрий Шуйский да князь Воротынский.
Истома приосанился, усмехнулся.
— И разбили мы и погнали мы рати царские до самой Белокаменной. В Котлах ныне стоим, тебя, Иван Исаевич, дожидаем. Так-то!
Болотников, одобрительно качая головой, произнес:
— Добро! У нас тыщ шестьдесят, у вас тыщ сорок. Вот и зачнем вместе Москву воевать.
Сумбулов настороженно спросил:
— Кому из нас в главных быть?
Иван Исаевич прошелся по палате, переглянулся с Федором Горой, остановился и, решительно глядя на гостей, твердо сказал:
— В грамоте именем царя Димитрия Ивановича писано, что назначает он меня большим воеводою.
На лицах гостей появилось разочарование. Пашков, помрачнев, произнес:
— Оно, конечно, моя грамота от князя Шаховского. И в ей я токмо воеводою назначаюся. Да и войска у тебя боле нашего. Видно, быть тебе, Иван Исаевич, старшим.
На том и порешили. Только по лицу Истомы Пашкова опять прошла какая-то едва уловимая тень.
— Ну, гости дорогие, — встав, сказал Болотников. — Делу время, потехе час. Начнем пировать.
— Верные ты слова сказываешь, Иван Исаевич, — отозвался повеселевший Прокопий Ляпунов. — Пусть нашу дружбу ковш медовый скрепит.
Гости перешли в большую горницу, где длинные столы были заставлены яствами.
Закусывали и выпивали «вельми смачно». Щеки зарумянились, очи заблестели. Болотников велел позвать Олешку.
— Ну-ка про горе!
Олешка взял в руки гусли и тронул струны. Забилась, затрепетала песня. Гости подхватили ее, сначала тихо, потом все громче и громче. Свет в жирниках заметался, как лист на ветру.
Не успела песня замолкнуть, как Олешка, встряхнув гуслями, грянул плясовую. Неожиданно вышел на средину горницы дотоле хмурый Григорий Сумбулов. Он прошел по кругу и, выкинув неожиданное коленце, остановился против Федора Горы. Тот, лихо заломив шапку, топнул ногой и двинулся на Сумбулова. Федор то вихрем мчался по кругу, то с гиканьем взлетал под потолок, широко раскинув ноги. Что-то безудержно-буйное было в этом залихватском танце. Собравшиеся изливали свой восторг громким хохотом, криками:
— А ну, поддай! Ай да «камаринский»!
— Веселей!
Разошлись к себе, когда пропели полуночные кочета.
Усталая Варвара подошла к избе вблизи церкви Николы на Крови, пути она рассовала подметные грамоты и была теперь без этого опасного груза. Женка как женка, приметная только своей красотой. Дверь в избу запирала в это время старуха хозяйка, грузная, сырая, с равнодушием во взоре. В руках — кошелка.
— Что тебе, молодица, надо?
— Видеть мне надо Николу Алфеева, что здесь живет.
— А пошто он тебе? — с ленивым любопытством разглядывая Варвару, спросила старуха и стала разбрасывать зерно из кошелки курам.
— По делу я к ему, мамаша, по делу!
— Ну, коли по делу, сядь вон на завалинку, а я за верном на базар поспешаю. Он скоро придет.
Старуха ушла. Перед Варварой была московская улица: кирпичные терема, иные в два жилья, деревянные дома, попадались и хибарки, соломой крытые. Улица замощена еловыми бревнами. У жилищ сады, огороды. На улице шум, грохот, движение: проходили строем стрельцы, везли пушку. Чувствовалась война.
Сидя на лавке, Варвара задремала. Вдруг в полусне услыхала звонкий голос:
— Эй, молодица, раскрасавица, пошто ты здесь?