— Каким дверями? — председатель вспомнил про дерматин и войлок в квартире поэта.
Критик промолчал.
— Три раза в день перед едой
И запивай всегда водой… —
выкрикнул жилец козьмапрутковского дома.
— Неплохо, — вздохнул критик. — Но чтобы читать такое, нужен особый талант. Это как женщине заниматься бодибилдингом. Не каждая сможет.
Когда поэт кончил, в зале жидко захлопали.
— Я не понял, что надо запивать водой.
— Смысл ни при чем, — объяснил Малоземельский. — Нынешняя аудитория любит стёб. В прошлом месяце журнал «Аполлон» присудил первую премию стихам: «Уронил я в унитаз свой любимый синий глаз». А иностранцев вообще хлебом не корми, дай побывать на таком вечере. Вернется в свой Мюнхен и будет рассказывать: «Вышел на сцену русский и снял штаны». Художникам проще, вместо картины можно повесить почтовый ящик. Этот москвич в прошлый приезд, выступая, сказал: «Предметом искусства может быть даже ночной горшок». С горшком, негодяй, так и вышел на сцену. Не нужно гениально писать, достаточно гениально жить. Такую фамилию — Корецкий, не слышали? Поучительная история. Человек всю жизнь писал нормальные стихи. Потом что-то случилось, стал заикаться, выйдет на сцену и мычит. В салонах услышали, ахнули. Стали приглашать наперебой. Написали о нем в газетах. И что вы думаете? Готово приглашение в Париж. Он и там мычал. Ватник у знакомого сантехника взял. Париж все ладони отбил. Сейчас вылечился, говорит почти нормально, но никому не нужен. Работает на радио — ставит приглашенным коммерсантам дикцию.
— Тише! Ведь это же поэзия, вы мешаете слушать! — умоляюще прошептала сидевшая сзади девица.
— Давай про любовь! — выкрикнули из зала. Раздался смех, стихи знали.
— Любви на свете нет, — начал Вяземский и запнулся.
— Там дальше слово «задница». Но ему это еще трудно выговорить, — сообщил критик.
— Да помолчите вы, — чуть не плача сказала любительница поэзии. — Как вам не стыдно, человек это выносил, выстрадал.
Разделавшись с любовью, Вяземский облегченно вздохнул и отошел от рампы. Его напарник молча стал переобувать ботинок. Сняв, он поставил ботинок у ножки стула и вытянул ногу. Из дырки в носке торчал большой коричневый палец. Пошевелив им, стихотворец снова обулся.
— Неплохо, — не утерпел Малоземельский. — Ботинок — как физический эквивалент поэзии. Но, к сожалению, у него этот фокус с ботинком стар. Творческий простой. Ничего нового сочинить не может.
— Стихи читать не буду, — пояснил владелец грязного пальца. — Поэт сам должен быть произведением. Таким меня и воспринимайте.
Под жидкие аплодисменты он принялся завязывать шнурок. Вяземский, поупрямившись, согласился еще почитать о любви.
На этот раз аудитория разразилась восторженным свистом. На сцену вынесли венок из металлических цветов.
— От фирмы «Алекс. Ритуальные услуги», — сообщили дарители.
Когда после вечера Николай и критик подошли к своему дому, в окнах правления горел свет. Войдя к себе, председатель посмотрел на доску с ключами. Ключа от чердака на месте не было.
В то время, когда председатель правления слушал авангардные вирши и разглядывал грязные носки поэтов, дворник и слесарь-референт, досмотрев до конца телевизионную игру «Миллион чудес», в которой трехлетняя девочка на вопрос ведущего «Что такое докембрий?» — пролепетала: «Пелвый пелиод палеозоя» и получила от фирмы «Самсунг» цветной телевизор, зашли в правление, сняли с доски ключ и отправились наверх.
Из чердачной двери ударило теплом. Сэм включил ручной фонарик. Луч света вырвал из темноты наклонно уходящие вверх стропила, груду сваленных в углу ломаных венских стульев, гору пятнистых матрасов и лежащую отдельно, разобранную на части панцирную кровать. На всем этом лежал пласт пыли.
— Зря мы сюда полезли, — пробормотал Федор. — Какой архив? Его давно унесли. Что тут можно найти? Не надо было нас сюда посылать.
Побродив около остывших полстолетия назад дымовых труб, галеасцы наткнулись на стоящий боком в углу под скатом крыши шкаф На шкафу замерцала в электрическом луче изогнутая эскулаповой змеей и опутанная струнами концертная арфа.
— Шикарный инструмент, — с уважением произнес, разглядывая арфу, Кочегаров. — Посмотрим, что в шкафу?
Отворили дверцы, из шкафа ударило крысиным пометом. Обшарили полки, на одной из них нашлась коробка из-под конфет. Ее перевернули, выпал моток ниток, штопальная игла и записка, на которой, поднеся фонарь, прочли: «Люся, жди меня завтра» и торопливую дату: «21 июня 1941 года».