Глава 6
Сегодняшняя ночь была просто невыносима. Бальтазару казалось, что борясь со своими демонами, он дошел до предела. Как нескончаемы были последние минуты, они, будто оплавленный свинец капали на уже разгорающуюся яростью душу сильного, молодого, прекрасного воина с бельмом дара, что он считал проклятьем. Бальтазар силился удержаться от трансформации. Зверь внутри бесновался, метался в поисках выхода, вытесняя разум человека в голове. Барс был слишком перевозбужден, сил сопротивляться больше не было. В паху пульсировал тугой узел, причиняя боль мужчине уже физически. Он уже был в купальнях, вода не помогла. Мужчина и сам понимал, что остались считанные секунды до того момента, когда он отпустит контроль в поисках той, что сегодня сможет скрасить его ночь, подарив такую желаемую разрядку.
Прыгать на Кали, что неминуемо приведет к ссоре с Августом, мужчина позволить себе не мог. А именно сегодня он окончательно ощутил, что дошел до того, что следующее ее появление рядом, если ничего не предпринять, неминуемо приведет к тому, что он набросится на нее. Ирбис внутри ревел, он не позволит взять себя в руки, если сейчас его не усмирить любой, даже самой примитивной связью.
Бальт походил в своих же глазах на утонченного мазохиста, смакующего и копящего в себе чувство собственной, безответной боли, и это заставляло ярость еще интенсивнее плескаться в голове. Ирбис перехватил контроль. Зрачки сузились, преобразуясь в вертикальную щель. Зверь окончательно загнал человека на задворки подсознания.
«Он смеялся… Он на наших глазах предавался тому, что запретил делать нам. Мы возьмем свое. Никому не позволено удерживать дух Ирбиса», заревел в голове впервые заговоривший с человечьей сущностью царственный зверь. Барс злил Бальта, распалял огонь внутри, прокручивая в голове каждое слово удалившейся пары, каждый взгляд, невольно брошенную снисходительную улыбку Кали, ехидное замечание Августа. Зверь знал, как они поступят, не позволяя рационально рассуждать человеку на задворках.
Гнев, лавиной накрывая оборотня с головой, начал свое дело. Дыхание Бальтазара начало сбиваться, пальцы сжались в кулак, так, что костяшки побелели.
«Да как он смеет так со мной поступать, как я сам опустился до того, что покорно подчиняюсь ему, терпеливо снося оплеухи, которые он в меня швыряет, как безродному щенку швыряет господин объедки с барского стола? Я не его игрушка! И уж точно не котик для распущенной жрицы. Ведь она только выглядит такой нежной, слабой и невинной. Почему, каждый день я провожаю их преданным взглядом, а они смеются мне в лицо! Зачем он взял меня в ученики, чтобы усмирить или чтобы подчинить своим правилам и своей воле? Он что, решил, что сможет дрессировать меня? Вздумал играть со мной, что ж, ему же хуже!»
Ярость резво разносилась с кровью по венам, заполоняя каждую клеточку тела. Бальтазар всегда был вспыльчив, но так он не был зол уже очень давно. Мозг будто заклинило, как будто кто-то вставил в огромный механизм, большой стальной прут, мешавший ему двигаться, отчего он начал сначала потихоньку, затем в бешеной прогрессии набирая обороты, отсчет саморазрушения.
«Я тоже имею право на свободу, я не зверь на цепи, призванный оберегать чей-то покой, молча снося пренебрежение! Я не собираюсь больше скрываться за стенами замка. Я сильнее любого, кто обитает в здешних лесах и прячется на местных темных улочках, я вырос на этой земле. От кого я тут прячусь? Я хочу жить и дышать полной грудью, не заточая себя в этих каменных стенах, которые возвел вокруг меня этот бессмертный. Я покажу ему, какой я на самом деле!»
Скинув на пол одежду и аккуратно свернув ее в куль, он затянул куль свободно вокруг шеи. Едва окликнув зверя внутри, как учил обороту Август, он впервые легко и поразительно быстро перекинулся в громадного, белоснежно-искрящего шкурой на фоне увядающей, но яркой луны, ирбиса. Мощным ударом лап оттолкнувшись от пола, Бальтазар вылетел сквозь звенящие осколки цветного витражного окна, разделяющего его с внешним миром, и всего через несколько минут достиг леса. Он направлялся в город, снова и снова прокручивая в голове обрывки последнего, болезненного для его самооценки разговора с Августом.