- Смотрины? Мои? Ты должно быть шутишь… - Дельфина медленно осела на холодный пол.
Да, ей безумно хотелось, наконец, обуздать жажду, увидеть мир вокруг тесных покоев, из которых ее пока не выпускали, получить полный дар, но выйти замуж, старательно рожать до получения метки. Ведь он может оказаться кем угодно, сколько чистокровных в торге? Оления старательно доносила ей слухи, из высших родов было всего трое, дар их не раскрывался семьями до официальных смотрин, но никто из них не вызывал в ней и отголоска интереса. Одному вообще было всего 11 лет, но в торг он попал так как кандидаток на родство младше Дельфины не было и неизвестно было, появится ли подходящая по сословию новая чистокровная в каком-нибудь роду до момента, когда мальчишка получит метку. Бедняжка был единственным отпрыском двух влиятельнейших родов, родители едва завидев первую поллюцию на его простынях, уже год безуспешно искали инкубатор для следующего наследника и будущего внука, пока такие были хоть в каком-то наличии. Девушка невольно скривилась, представив, голого малыша, с которым ей придется делить ложе, если выбор отца падет на него. Сейчас ей было 17, если все три года каждую ночь придется с покорностью принимать в себе этого ребенка.
«Мать Ночь! Если это будет Густаф, мне и невинности придется лишать себя самой, что он сможет сам? А что потом? Спать с ребенком? Мое восхождение максимум в 20, ему будет всего 14 даже к этому моменту… Отец ведь наверняка не позволит дождаться, пока он возмужает. А братья Иилент? Субтильные и мерзкие, эти их вытянутые лица и кривоватые зубы, а запах? Они не мылись, кажется, никогда. И характер у обоих не сахар». Она всегда понимала, что этот момент наступит рано или поздно, что пока она может подарить клану наследника, чистокровного аристократа, ей подберут пару.
- Надеюсь, он будет таким же мерзким, как мой муженек, – выдернул ее из раздумий голос сестры.
К горлу подступила тошнота, при мысли о том, кого упоминала сестра. Всегда холодные, отрешенные глаза, жестокими ссадинами оставляющие следы от каждого взгляда, унижающего, растаптывающего на корню, окатывающего презрением. Сухое, немного ссутуленное тело. Он не был красив, его тонкий, изъеденный шрамами профиль, был отталкивающим. Он казался притягательным внешне лишь для людей, они не видели истинной его личины. Люди всех бессмертных видели невероятными красавцами. Когда этот молодой аристократ еще не мог обуздать своей жажды, на семью напал северный клан медведей, разгромив гнездо и выпустив его на свободу раньше времени. Он убивал людей одного за другим, не зная чувства меры, пощады, жалости, насыщения. Он был хитер, верховные не могли изловить его почти полгода, за которые он выкосил много тысяч в Вене. Родня тогда выпросила у Совета милости и дело прикрыли, маскируя вспышкой бубонной чумы. Основная опала началась, когда стало понятно, что именно он виновен в том, что утерян весь молодняк оборотней Северной Европы. Его даром было моментальное определение качества пищи, и он с легкостью отделял и выслеживал необращенных оборотней, истребляя и иссушая их, наказывая за разорение гнезда медведями, попутно получая невероятное количество энергии. Но тогда он был слишком неопытен, чтобы выстоять против гнева их защитников: полнокровных детей Луны. Все разошлись миром лишь благодаря тому, что медведи напали первыми и Совет это признал, хоть и знатно урезал вампирам Европы квоты на отлов смертных.
Оления вздрагивала каждый раз, когда вспоминала, как впервые она увидела его: жестокий, стальной металлический взгляд в полутемном свадебном зале, ее даже не удосужились познакомить с ним до церемонии. Холодная постель и крючковатые, мерзкие пальцы, обшаривающие ее нагое тело в свете ночных звезд. Она помнила, как замирала и ждала, когда, наконец, все будет кончено, когда он насытится ею и уйдет, оставив ее на мокрой от слез подушке. Но он не уходил, казалось, этому не будет конца, он снова и снова облизывал каждый сантиметр ее кожи, оставляя липкие следы, восторгаясь своей властью над ее неопытностью и непорочностью. Медленно и болезненно продираясь внутрь сухого, окаменевшего от страха и отвращения тела, снова и снова повторяя эту пытку, каждую ночь, что она снова и снова не могла от него понести. Она помнила, как он упивался ее болью, когда слезы градинами катились по лицу, а она съеживалась, умоляя оставить ее хоть на один день. Помнила каждое его слово, каждое прикосновение, отчего до сих пор все тело покрывалось мурашками отвращения. Она никогда не смогла бы забыть его мерзко-смеющийся голос, его ушлые глаза и тонкие, холодные, шершавые пальцы. Любовь? В мире чистокровных детей ночной мглы такого понятия не существовало. Родители продавали потомков, как племенных лошадей, получая почетный статус заводчика наследников сильной крови, культивируя в них яркие фамильные способности. Конечно, и он не любил ее, как и она его, как не любили их родители, как не может она любить собственного сына, которого она смогла зачать лишь за месяц до своего восхождения, после почти пяти лет ежедневной пытки вампирской любовью. Она обязана была подчиняться мужу, заливаясь краской от тех унижений, что ждали ее за массивной дубовой дверью их спальни. Сейчас она старалась не думать об этом, чтобы Дельфина ненароком не заглянула в ее мысли, это было слишком личное унижение, чтобы она захотела показать его кому-то, тем более ей. Оления жалела сестру, понимая, что скоро ей тоже предстоит пройти через это и никак нельзя лишать ее последних иллюзий и надежд. Ведь каждая юная дочь мглы мечтает, что с ней все будет иначе, что именно ей не смотря ни на что, повезет настолько, что в мужья она получит того, кто будет хотя бы вызывать симпатию. Она снова переключила свои мысли на великолепного ирбиса в своих фантазиях и довольно улыбнулась.