А чего там сложного-то! Запустят действительно по своим каналам, что это я сдал — и пиздец! И хуй там чего кому в лагере объяснишь! Этому стаду. Этим долбоебам. Никто и слушать ничего не будет! Объявят сукой...
А против жены дело возбудить вообще ничего не стоит! Раз плюнуть! Пистолет у нее на квартире был найден?.. У нее! Она формально снимала.
Стасов судорожно вздохнул.
А если, с другой стороны, показания дать — так ее вообще убить могут! Вместе с детьми. Это тебе не Америка, охранять их никто не будет. За вора!..
Да и как я сам-то в лагерь поеду, если показания против вора дам? Что со мной там будет? Сразу башку отшибут! В два счета.
— Валер! Не гоняй! — окликнул его один из сокамерников. — Иди лучше, чифирнем!
— Да потом! — вяло отмахнулся Стасов. — Попозже.
* * *
Ночью Стасов не спал. Он лежал, повернувшись лицом к стене, и притворялся спящим, но ему не спалось. Какой тут сон!
Он обдумывал варианты, искал выхода, но выхода не было. Да и вариантов-то, собственно, тоже никаких не было. Давать — не давать — вот и все «варианты». Или-или.
* * *
На прогулку Стасов не пошел. Диджи, дорожник, который на прогулку вообще никогда не ходил, лишь только дверь камеры захлопнулась, сразу же, как обычно, завалился спать.
Стасов подождал, пока он уснет, сел к столу и взял чистый лист бумаги. Подумал секунду и начал быстро писать, четко и разборчиво, следя, чтобы строчки не уплывали, не заваливались и получались по возможности прямыми и ровными.
Озеро Чад
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд;
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай! Далеко-далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает пятнистый узор.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.
Я знаю волшебные сказки таинственных стран,
Про Черную Деву, про месть молодого вождя!..
Но ты слишком долго вдыхала холодный туман;
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.
Дойдя до этого места, Стасов остановился.
Так... Как же там дальше-то?.. — мучительно вспоминал он. — Еще две строчки должны быть...
Конец помню!
Ты плачешь? Послушай, далеко-далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
А вот еще две строчки?.. Так... Так... Не! не вспомню. Во черт! Ладно, некогда вспоминать!
Стасов покусал ручку, помедлил немного и решительно вставил недостающие две строки. Свои собственные.
Что ж, будем надеяться, что Николай Степанович меня простит, — криво усмехнулся он.
Перечитал написанное и медленно сложил листок. Взял конверт, надписал на нем адрес жены, вложил в него листок и положил конверт посередине стола, на самое видное место.
Потом подошел к шконке и стал распутывать узел бельевой веревки.
* * *
— Я его из петли когда вынимал, он еще жив был! — через час, когда суета уже слегка улеглась и толчея в камере, закончилась, возбужденно рассказывал сокамерникам Толян. — А врач подошел, рукой над лицом провел: «Труп»! — Я ему говорю: «Да Вы посмотрите! Он жив еще был, вздохнул так у меня на руках судорожно, когда я его снимал! — посмотрите!! Искусственное дыхание сделайте!..» — А он опять рукой над лицом провел, даже не прикоснулся! «Труп! Уносите...»
* * *
Тюремный опер повертел в руках конверт с адресом жены только что повесившегося заключенного, достал письмо и развернул его.
На чистом листе было написано стихотворение. Больше там ничего не было.
Озеро Чад
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд;
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай! Далеко-далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает пятнистый узор.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.
Я знаю волшебные сказки таинственных стран,
Про Черную Деву, про месть молодого вождя!..
Но ты слишком долго вдыхала холодный туман;
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.
И как мне тебе рассказать про любовь и про боль?!
Как плавится верность и нежность уходит, устав!
Ты плачешь? Послушай, далеко-далеко, на озере Чад